Москва, Токио, Лондон - Двадцать лет германской внешней политики - Герберт Дирксен

Другие высшие чиновники в Gaimusho - министерстве иностранных дел были столь же толковыми и любезными людьми, с которыми приятно было иметь дело. Заместитель министра Сигемицу, позднее ставший моим коллегой в Лондоне и японским министром иностранных дел во время капитуляции в 1945 году, был способным чиновником с явными пробританскими симпатиями и сугубо японским менталитетом. Самым важным чиновником - с точки зрения деятельности посольства - был Того, глава политического департамента японского МИДа. Того прекрасно говорил по-немецки, поскольку провел десять лет в Берлине и был женат на немке. Симпатизируя Германии и будучи более европейски мыслящим, чем его начальство, он всегда был готов помочь нам, и с ним приятно было иметь дело. Как посол в Берлине и позднее в Москве и как министр иностранных дел в момент вступления Японии в войну, он на момент написания этой книги готовился вместе с Хиротой и Сигемицу предстать перед судом за преступления, вся ответственность за которые, честно говоря, лежит на партии войны.

Мое общение с Куруси, шефом экономического департамента японского МИДа, было столь же приятным. Он также был кадровым чиновником с огромным опытом работы, бегло говорившим по-английски (его жена была американкой) и довольно сведущим в международных делах. Как посол в Берлине и член дипломатической миссии в Вашингтоне накануне нападения на Пирл-Харбор он также играл важную роль во внешней политике своей страны.

Мне не потребовалось много времени, чтобы установить личные контакты в Японии. Возвращая мне визит, Хирота в частном и конфиденциальном разговоре сразу же поднял вопрос, которому он, очевидно, придавал огромное значение. Он хотел ввести марионеточное государство Маньчжоу-го в режим взаимного уважения законов и обычаев другого народа путем приобретения своего рода дипломатического признания от какой-нибудь дружественной державы. Хотя он и не сказал так много, он, конечно, подразумевал именно это. Хирота пригласил меня принять участие в неофициальной так называемой ознакомительной поездке в Маньчжоу-го. Я телеграфировал в Берлин, прося указаний и советуя принять это предложение, но первая же полученная мной из МИДа в январе 1934 года телеграмма содержала отрицательный ответ. Последовал довольно оживленный обмен письмами, в которых я указывал Бюлову, что политика более тесного сотрудничества с Японией находится в Германии в процессе становления и что это было бы неярким, но тем не менее весьма эффективным способом продемонстрировать наше дружественное отношение.

Как и следовало ожидать, партия обсудила вопрос без участия МИДа, и спустя несколько недель молодой человек по имени Хейе прибыл в наше посольство в Токио. Герр Хейе навестил меня в Берлине еще до моего отъезда в Токио и сообщил мне тогда, что в высших кругах партии испытывают глубокий интерес к коммерческим возможностям Маньчжоу-го. Он также сказал мне, что, поскольку он провел несколько лет на Дальнем Востоке в качестве торговца, ему, вероятно, будет доверена задача представлять эти интересы на месте.

Эта смесь партии, бизнеса и Маньчжоу-го отнюдь не радовала меня, а вскоре из высказываний Хейе стало ясно, что и он сам, и те люди, которые стоят за ним, пустились в рискованное предприятие, затрагивавшее более широкую область воздействия, чем это можно было предположить. В этот круг жадных до прибылей и алчных партийцев входили, помимо прочих, зять Геринга Ригеле, Кепплер, который позднее стал "заместителем статс-секретаря", выполнявшим случайную работу в МИДе, и Хейе. Хейе был отпрыском богатой и респектабельной семьи промышленников из Дюссельдорфа, не лишенным художественных дарований и коммерческих амбиций. Он крайне неохотно распространялся о каких-либо деталях своей деловой карьеры на Дальнем Востоке. Но хуже всего, что эта группа получила для своей авантюры благословение Гитлера и выжала из него назначение Хейе кем-то вроде "Верховного комиссара по Маньчжоу-го". Все это пришлось сообщить японцам в полуофициальном порядке. Хейе должен был начать свою деятельность в очень сложной сфере торговли соевыми бобами, находясь при этом в некоем полуофициальном качестве. Все это дело было настолько любительским, и от него так несло душком безрассудной спекуляции, к которой примешивались и вопросы политики, что оно не могло не нанести вреда.

И действительно, прошло совсем немного времени, и так оно и случилось. Множились слухи, что Германия готова признать Маньчжоу-го на дипломатическом уровне, и Хейе рассматривался как первый претендент на должность посла, а в воздухе носились всевозможные коммерческие комбинации. Хейе часто бывал в Токио, и амбициозные и спекулятивные японцы толпились вокруг него. Вместе с ними он оказывал сильное давление на Берлин с тем, чтобы добиться официального признания Маньчжоу-го со стороны Германии. Ситуации, подобные этой, были во все времена проклятием для официальных представителей страны.

Не переставая указывать на вред, который столь безрассудная политика обязательно должна была принести всем имеющим к ней отношение властям, я продолжал собирать данные о личностях, замешанных в этом жульничестве. Наш консул в Харбине откопал несколько отвратительных фактов о деятельности Хейе в этом городе. Так, несколько лет назад он втянул в темное, сомнительное дело одного из своих партнеров и обманул его, в результате чего последний покончил жизнь самоубийством и в прощальном письме возложил всю вину за свою смерть на Хейе. Хотя партийные круги в Берлине, несмотря на подобные разоблачения, упорно продолжали поддерживать своего эмиссара, но в конце концов они все же были вынуждены лишить его своей защиты. И вскоре Хейе сошел со сцены. А вместе с ним и должность неофициального посла в Маньчжоу-го также была предана забвению.

С этого момента и впредь делами Маньчжоу-го занимались на регулярной основе. Следующим шагом к установлению официальных отношений между Германией и Маньчжоу-го стала отправка делегации в Токио и в Синьцзин (столица Маньчжоу-го. - Прим. перев.) для заключения торговых соглашений с обоими правительствами. Это было осенью 1935 года. Под умелым руководством герра Кипа, бывшего генерального консула в Нью-Йорке (позднее казненного нацистами за участие в германском Сопротивлении), делегация сделала несколько полезных дел.

После бесславной кончины миссии Хейе нацисты отправили в Токио еще одного неофициального эмиссара и наблюдателя. Поскольку Риббентроп создал свою, конкурирующую с МИДом, фирму, он надоедал посольствам и дипломатическим миссиям, посылая свою подающую надежды молодежь за границу шпионить за официальными представителями рейха путем установления широких связей, о которых не сообщалось в посольство. В составе одной из таких миссий Риббентроп направил в Токио профессора Альбрехта Хаусхофера, сына известного основателя "Geopolitik" и горячего друга Японии, где он провел много лет в качестве военного инструктора. Но Альбрехт Хаусхофер был слишком умен и слишком лоялен, чтобы выполнять обязанности, вытекающие из его миссии, подпольным образом. И потому он поддерживал тесный контакт с генералом Оттом и со мной. Несколько лет спустя он посетил меня в Лондоне. Когда пропасть антагонизма и взаимной неприязни между ним и Риббентропом стала непреодолимой, он покинул Бюро Риббентропа и вступил в Сопротивление, был заключен в тюрьму и подвергнут пыткам, а потом тайно застрелен гестаповцами в апреле 1945 года во время перевода из Моабита в другую тюрьму, став одной из последних жертв нацистского террора. Стихи, написанные им в тюрьме, были найдены зажатыми в руке мертвеца. Они были опубликованы под названием "Моабитские сонеты" и получили известность не только за свои поэтические достоинства, но и за документальную ценность.

Политическая обстановка в Японии на протяжении двух первых лет моего пребывания там характеризовалась повсеместной неуверенностью в выборе политики, которой надо следовать. В действительности же шла борьба за власть между соперничавшими фракциями. Националистический революционный элемент, представленный армией, еще не приобрел полного контроля над государственной машиной, в то время как умеренные и либеральные элементы по-прежнему оставались на своих местах. Эта неуверенность отражалась и в смелых, но незавершенных попытках выбрать некий средний курс, предпринимавшихся различными Кабинетами, приходившими к власти. И таким же образом происходили постоянные изменения в триединой проблеме отношений с Россией, Китаем и Соединенными Штатами - в соответствии с ослаблением одних и усилением других соперничавших элементов.

Едва ли из такой внутренней борьбы могло проистекать постоянство во внешнеполитических делах. Хирота предпринимал отчаянные усилия, чтобы улучшить отношения Японии с Соединенными Штатами, сильно поколебленные оккупацией Маньчжурии и выходом Японии из Лиги Наций. С другой стороны, националистические элементы хотели освободить страну от ограничений, наложенных на ее военно-морские силы соглашением о соотношении "2:1", вытекающим из Вашингтонского договора. Это желание, которое в конечном счете привело к денонсации договора, естественно, имело эффект едва завуалированной угрозы для правительства Соединенных Штатов и вызвало похолодание в отношениях между двумя странами, в то время как они, казалось, улучшались в результате усилий мистера Хи-роты и мистера Грю.