В тени монастыря (СИ) - Юрий Раджен

Наместник, откашлявшись, открыл рот, и резкий, слегка скрежещущий голос престарелого генерала разнесся над всей площадью:

– Уважаемые горожане, дорогие друзья! Я счастлив обратиться к вам этим утром. Начать хотелось бы с некоторых цифр. За последний год благосостояние каждого щачинца выросло на пятую часть. Мы стали лучше питаться, лучше одеваться, больше отдыхать – об этом свидетельствуют отчеты, неустанно составляемые городской управой и Церковью Равенства.

Краем глаза Алия заметила, что невысокий человек, которого Иан назвал церковником, поднял руку, и стоявшие вокруг него люди разразились аплодисментами, одновременно со всей остальной площадью – очевидно, людей Ариана здесь было немало. Тревога на лице Иана усилилась.

– В этом году мы собрали на треть больший урожай зерна, чем в предыдущем, – продолжал Наместник, – и на четверть больший урожай фруктов. Свинарники и коровники наших ферм полны, как никогда…

– Меня всегда интересовало, куда деваются все эти свиньи и коровы. В отчетах я их видел, а в магазинах – нет, – проворчал слева от Алии Киршт себе под нос.

– … два новых завода, кирпичный и металлический! Мы процветаем – и этим вызвали ярость наших врагов, – драматично понизил голос Бернд, – о да, они, псы Альянса, там, за Разломом, строят нам козни. Они завидуют нашим успехам, ведь сами живут, по сравнению с нами, жалкой и нищей жизнью!

Это было уже слишком. Гедеон в голос заржал, и не он один – даже стоявшие вокруг церковников унылые люди усмехнулись. Было чему. Многие из них знали, в том числе и на собственном опыте, что, например, для покупки красивого платья жене или теплых и легких сапожек дочке им пришлось бы идти в темные закоулки и общественные туалеты, и там, под покровом ночи, покупать втридорога запрещенные, дефицитные, но такие качественные и красивые вещи. Сапоги, пальто и шапки – все это завозилось из Западного Щачина с теми немногими, кто имел право выезжать из Империи. Никто из «выездных», в том числе, и младшие чины Церкви, не брезговал небольшой контрабандой, отправляясь за Разлом по посольским или торговым делам.

Надо полагать, Бернд услышал смех в толпе, ибо прокаркал с новой силой:

– Да! Завидуют! Думаете, они там как сыр в масле катаются? Прозрейте же! Они выстроили вдоль Разлома несколько кварталов, в которых пускают лишь актеров, которые показывают вам, наивным, сладость жизни в Альянсе, чтобы настроить вас против Императора, против Церкви! Настоящих жителей Щачина вы не увидите в подзорные трубы, их держат за высокими стенами на скудном пайке, и они могут лишь мечтать о свободе и достатке, которые есть у нас – имперских щачинцев!

– Неужели они в это верят? – с ужасом спросила Алия у Иана, перекрикивая поднявшийся одобрительный рев.

– Некоторые – наверняка. Это так приятно: верить, что ты живешь лучше других, – грустно ответил он.

– Да, они нам завидуют! – продолжил мысль Наместник, когда утих шум, – это они наводнили город злыми и еретическими вещами. Церковь и городская стража с ног сбились, разыскивая их, чтобы уберечь вас от черной магии. А их игрушки? Разве вы не понимаете? – Наместник уже откровенно орал, брызгая слюной, которая попадала ему на китель и подбородок, – темные силы проникают в ваши сердца, когда вы едите их пищу, носите их одежды, читаете их книги! Они затуманивают ваши головы, превращая в рабов Альянса! И вот сегодня мне доложили, что некоторые околдованные собрались на площади и выражают свое недовольство. Недовольство нашей Империей, которая пытается защитить их от злых чар!

Неужели все эти дни он ни разу не поглядел в окно? – удивилась Алия.

– Сперва я не поверил своим советникам, но они меня убедили. И сегодня я обращаюсь к вас, щачинцам, и спрашиваю у вас: неужели мы и вправду должны позволить ереси разрушить наш город, наши жизни, наши души?

– Нет! – грянула площадь. Иан, Киршт и Гедеон молчали, растерянно озираясь по сторонам. А что им оставалось, кричать «Да»?

– Нет, нет, нет! Слава Империи! Церковь – мать, Император – отец!

– Должны ли мы бороться с черной магией, и защищать нашу веру, нашу страну, все, что нам дорого?

– Да! – так же громко ответила площадь.

Наместник помолчал, оглядывая площадь. Алия внимательно наблюдала за ним, и ей показалось, что в его глазах блеснули слезы.

– Я знал, что горожане Щачина смогут сделать правильный выбор. Спасибо вам. Но, для вашего же блага, с завтрашнего утра я запрещаю устраивать сборища в парках, на площадях и на улицах. Мы должны работать во имя Империи, а не бездельничать. Да и зима уже наступила, холодно, простудитесь же! – почти что с теплотой в голосе добавил он.

Толпа взорвалась аплодисментами. Дождавшись, пока они умолкнут, Наместник коротко кивнул собравшимся людям, после чего повернулся, намереваясь уйти.

– Что вы сделали с Раславом? – пронесся над площадью звонкий голос Иана.

Наместник, уже двигавшийся в сторону балконной двери, на миг замер, дернул головой, и ушел, не удостоив Иана ответом.

– Нет, ну какая же он все-таки сволочь! – в который раз воскликнул Иан.

Еще утром многие в лагере надеялись на справедливость Наместника, за прошедшие годы успевшую стать притчей во языцех – но она оказалась таким же мифом, как и порядочность Стражи или имперское изобилие. Надежды рухнули, и сменились ощущением чего-то грязного, неприятного, как будто Бернд вместо речи вылил на собравшихся пару дюжин горшков с нечистотами. Иан надеялся больше всех, оттого и был сейчас больше всех расстроен.

– Я тебе говорил, – проворчал Киршт, который был настолько мрачен, даже по сравнению со своим обычным состоянием, что Алия даже удивлялась, как это вообще возможно, – ему наплевать и нас, и на Щачин. Он держит ответ перед Императором, и только перед ним. Делает все так, как ему велят.

Наверное, Наместник наконец дождался почты из столицы, – думала Алия про себя. На этом небольшом совете она не имела голоса – даже поприсутствовать ей удалось только потому, что она уже была в палатке с Ианом, когда другие пришли обсудить дальнейший план действий, и они были слишком уставшими и раздраженными, чтобы заботится о секретности.

– Да, Киршт, ты очень умен, мы знаем, – раздраженно откликнулся Гедеон. Он не любил Киршта с его непробиваемым пессимизмом, но обычно сдерживал себя, не допуская открытой враждебности. Обычно, но не сегодня, – может, скажешь нам тогда, что делать?

– Остаться на месте. И бороться за наш город и нашу правду. Ничего не изменилось – то, что Наместник и епископ заодно, лично я знал и раньше, – уверенно сказал Киршт.

– Слово Наместника – закон, – заметил Гедеон.

– Да и потом, ты же сам видел, никого эта правда не интересует, – откликнулась Штарна. – Вы все видели это! Они все ему хлопали. Ничего не попишешь, такова воля народа. Они его поддержали, – грустно добавила она.

– Они поддержали бы кого угодно, лишь бы он вещал с балкона этого дворца, – угрюмо откликнулся Иан. – Гедеон, мы не можем вот так взять и уйти. Это будет… Это…

– Поражение, – подсказал Киршт.

– Все равно придется, рано или поздно, – настаивал Гедеон.

– Только не сегодня, – упрямо ответил Иан.

– Давайте простоим последнюю ночь, – предложила Штарна, – Наместник запретил собираться с завтрашнего утра. Про ночь он ничего не говорил. Давайте в последний раз переночуем здесь, посмотрим друг на друга, вспомним еще раз, как все это было… А утром разойдемся.

– Ну хотя бы так. Да, по крайней мере, так мы покажем им, что не все люди с ним согласны, – кинул Киршт. Гедеон сморщился, но Иан сказал:

– Решено. Уберите лишние палатки, подготовьтесь к отходу. Эта ночь станет последней.

Все разошлись, и Иан повернул свое усталое, осунувшееся лицо к Алии:

– Я хочу пройтись… Ты идешь?

Они вышли из палатки, и двинулись вдоль Разлома, прочь от площади и от дворца, вокруг шпиля которого медленно вращались сгущающиеся мрачные тучи. Эти прогулки успели стать их маленькой традицией. Каждый вечер после ужина они вдвоем делали круг в несколько кварталов. Обычно, Иан рассказывал ей что-нибудь: о том, какое устройство общества самое мудрое и справедливое, как сделать Щачин процветающим и богатым, не хуже, чем за Разломом, и обо всем остальном, что приходило в его голову. Но сегодня он подавленно молчал. Алия тоже не знала, что сказать, и потому сосредоточилась на камнях мостовой, перебирая в кармане четки.

– Я знаю, тебе некуда идти, – наконец заговорил парень. Алия кивнула, – ты по-прежнему не хочешь мне ничего рассказать? – Она лишь помотала головой. Все равно бы не смогла, даже если бы захотела. Слишком долго она молчала, слишком странно себя вела – в пропавшую ни с того ни с сего память он бы сейчас не поверил.

– Алия, я… Ты очень понравилась мне. Я знаю, что ты пока мне не доверяешь, и что все это слишком скоро, но я не хочу вместе с мечтой о справедливости потерять и тебя. Ты согласишься пожить у меня? Я обещаю, что не буду больше позволять себе… ничего лишнего, пока ты не будешь готова.