Зона путинской эпохи - Борис Земцов

С одной стороны: ну, а что здесь такого? Один человек – очень больной (полнота его откровенно нездорова, тут и диабет, и ожирение, и масса прочих недугов) самостоятельно не может, просто физически не в состоянии производить санитарную обработку собственного, имеющего немалую площадь, тела. Другой человек помогает ему, точнее выполняет за него все необходимые манипуляции. Отрабатывает свою шныриную ставку (чай, сигареты, что-то из еды в прибавку к лагерной баланде).

С другой стороны… что бы ни говорила медицина, к человеку, сохранившему в зоне избыточный вес, не говоря уже о тех, кто здесь пухнет, толстеет, поправляется, отношусь с брезгливым недоверием, ибо уверен: не может подобное происходить в здешней обстановке с нормальным человеком.

Но в отношении того, кто с лейкой и губкой… разве можно так низко ронять себя? Даже, если у тебя в силу очень разных причин «слабый грев» с воли, и ты постоянно нуждаешься в сигаретах и прочем «насущном» – неужели нельзя выбрать менее унизительный способ зарабатывать?

А еще представилась сцена, от которой по возвращению на волю, шнырь Туту вовсе не застрахован. Окажется он вдруг за столом в компании, где среди прочих будут такие же, как и он, отсидевшие. И как водится в подобных случаях, после третьей-пятой стопки, зайдет разговор о том, кто как сидел. «Я лес валил: тайга, мороз, стволы в два обхвата…» – скажет один, хлебнувший лиха в сибирской лесной зоне. «Я пакеты шил, мешки грузил, химией дышал…» – скажет другой, отбывавший где-то в центральной России. Дождется и Туту лобового вопроса: «А ты как сидел?» Наверное, заерзает: «Да, сидел, всякое было…» И очень может быть, что за тем же столом найдется кто-то, где-то и когда-то знавший Туту по зоне в Свинушках, что не удержится и, гадко хихикнув, выдаст: «Да он на зоне завхоза мыл…».

Еще хуже, не попав в такую ситуацию, каждый день ее ждать и представлять, что она может случиться.

Странное здесь бытует отношение к собственности. Если формулировать кратко, в виде единого лозунга, выходит что-то вроде: «Все твое – мое, все мое – твое», а так как у меня сейчас ничего нет, как, впрочем, никогда и не было, и, скорее всего, никогда не будет, то действует только первая половина девиза. И должна действовать круглосуточно. И сегодня. И завтра. И все последующие до окончания срока дни. При этом совершенно наплевать, какой ценой и какими потугами собирают твои родные и близкие предназначенные тебе посылки, передачи и бандероли. Главное – ты получил, у тебя есть. Значит: «Дай!», «Угости!», «Отсыпь!», «Отрежь!» Похоже, не случайно, что большинство из тех, кто собирает на «общее», сами – из самых малоимущих. Потому и призывают они особенно проникновенно: «Надо помочь», «Надо поделиться», «Надо уделить». Потому и особенно горячо упрекают они, а то и откровенно пугают всеми карами тех, кто в этом им отказывает.

Чем-то перекликается эта ситуация с политикой коллективизации, с практикой большевиков в организации колхозов. То ли они учились у уголовников, то ли уголовники совершенствовали свои навыки и методики у той дряни, что ворвалась в российскую власть в семнадцатом году.

В моем теперешнем окружении людей, жестко отстаивающих право оставаться человеком даже в этих условиях, совсем немного. Потому и каждый из них особо заметен, особо ценен, особо привлекателен.

Леху В. знаю еще по Березовке. Почти земляк – до посадки жил в Подольске. Работал дальнобойщиком. В зону попал за убийство. Возвращался домой из гостей в электричке, вышел в тамбур покурить. Как часто бывает в наших электричках, откуда-то появились две похмельные, наглые рожи: «Дай, закурить… а ты нам деньжат не подкинешь… да, поищи, а то мы сами найдем!..»

В свое время, рассказывая об этом, Леха в сердцах резанул ребром ладони по горлу: «Меня эти шакалы в рейсах вот как достали, на каждой стоянке – тучами, рядами, шеренгами – ты нам дай, ты нам отстегни, ты нам добавь, ты нам помоги… здоровые, не старые мужики… трутни-дармоеды!»

В сумке у Лехи на тот момент оказался нож. Самодельный. Полукухонный. Полухозяйственный. То ли на счастье (неизвестно, что дальше было в планах его непрошенных собеседников), то ли на беду вспомнил Леха про него. Единственный удар для одного из «шакалов» оказался смертельным. Точно в сердце. Следователь потом невесело шутил: «Ты будто всю жизнь то ли забойщиком скота работал, то ли головорезом в спецназе служил, с одного удара – наповал…». Получил Леха шесть лет. Мог бы и больше. Помогли положительные характеристики с работы и полное признание вины. Вину-то он признал, но о случившемся, точнее о совершенном не жалеет, как не жалеет и того, которого отправил на тот свет: «Если бы можно было жизнь, как кино, назад открутить, и все по новой – все бы повторилось. Эту мразь из жизни выскребать надо. Я тут в роли санитара выступил. Зло совершил, но других людей от зла, куда большего оградил…»

В зоне бывший дальнобойщик держится особняком, самостоятельно, независимо. Открыл для себя новое занятие – чтение. И… ушел в него с головой. «Вот, – виновато разводит он руками по этому поводу, – до сорока лет дожил, а с книгами все как-то не складывалось, только в зоне и начал читать».

Верно, поздно Алексей взялся за книгу, но крепко взялся и, судя по всему, скоро наверстает упущенное. С книгой даже на «промке» не расстается. Удается свободная минута (оборудование поломалось, сырья не подвезли) – кто курить, кто дремать, кто анекдоты травить, а он – читать. В чтении разборчив, взыскателен. Предпочтение истории, философии, социологии. Никаких детективных страшилок и эротической чепухи. В общую тетрадь записывает названия книг и особо ценные мысли, что в них содержатся.

А книги за добрую преданность платят взаимностью. Что ни день для Лехи – то открытия, которыми он со мной часто делится: «Оказывается, Иван Грозный не такой плохой был…», «Ты смотри, экономика России в начале двадцатого века какой мощной была, рублю в любом банке мира кланялись, а нам все вдалбливали – нищая Россия, убогая Россия…», «Веришь, что Сталин не своей смертью умер?…», «Ух, сколько вранья и тайн вокруг Чернобыля накручено…».

А всю лагерную романтику, разглагольствования о тюремной порядочности и лагерном братстве, призыве «жить по понятиям» Леха на дух не переносит: «Жулики они (это он о приблатненных, собирающих каждый месяц взносы на „общее“) – болтуны, обманщики. На „общее“ собирают, а с этого „общего“ каждый себе в первую очередь брюхо набить норовит…».

Наверное, после зоны Лехе на воле еще труднее будет. С его прямотой, максимализмом, с обостренным чувством справедливости. Искренне желаю, чтобы ему чаще везло и на воле и здесь, за колючкой, на оставшемся до освобождения отрезке срока.