На румбе - морская пехота - Олег Константинович Селянкин

напряжении — и шла наша жизнь. Причем всегда катеров-тральщиков чуть-чуть не хватало, чтобы выполнить все то, что следовало бы сделать сегодня. И вдруг однажды я обнаружил, что у меня появились лишние катера-тральщики.　

Еще раз проверил все заявки и расчеты. Ошибки не нашел.　

Тогда впервые с грустью и подумал, что очень скоро не станет нашего дивизиона.　

Действительно, уже через несколько дней я получил от Кринова приказ, в котором говорилось, что группу своих катеров-тральщиков я обязан немедленно передать 1-й бригаде траления, где работы еще хватало.　

В начале этих воспоминаний я сетовал на то, что в дивизионах у нас было предостаточно маломощных катеров, полученных от Наркомата речного флота. Прежде всего мы, разумеется, избавились от них. И знаете, будто частицу самого себя отправил я с этими катерами. Так муторно было на душе.　

Но расстались мы со вчерашними речниками тепло, я бы сказал, даже по родственному.　

С первой партией катеров-тральщиков я отправил в Сарепту и тот, команда которого была полностью укомплектована девушками-краснофлотцами.　

Девушки-краснофлотцы…　

Не знаю точно, когда вообще они появились на флоте, но я обнаружил их присутствие на флотилии осенью 1942 года.　

Случилось это после того, как мы благополучно вернулись с Дона. Шел я берегом Волги, наслаждался тихим вечером и вдруг увидел Никиту Кривохатько, которого по груди и спине (до лица не могли дотянуться) молотили две девушки в матросской форме.　

Увидев меня, Никита не смутился, расплылся в улыбке и певуче сказал:　

— Бачитэ, товарищ капитан-лейтенант, як воны мэнэ кохають?　

Я рассмеялся.

Тут одна из девушек, поправив берет, сбившийся набок, дрожащим от обиды голосом и рассказала мне, что они с подругой для прохождения службы направлены в ОБТ, о чем и сказали этому «медведю», который спросил, куда они путь держат. А сказали — он, Никита, взял их на руки и принес сюда, словно они сами ходить не могут!　

Я отлично знаю, что Никита не помышлял обидеть девчат. Не оскорблением, а проявлением нежности были его действия.　

Не один он, все мы в то время жалели девчат, которые волею судьбы были обязаны одеться в военную форму. Тогда, хотя мы с огромным душевным волнением и читали о подвиге Зои Космодемьянской, еще плохо верилось в их выносливость, мужество и физическую силу.　

Потом, во время Сталинградской битвы, мы убедились, что все это присуще им. Но ведь то были армейские девчата…　

Позднее, весной 1943 года, девушки нашей флотилии встали к пулеметам и зенитным пушкам, чтобы отражать атаки вражеских самолетов. Добродушно посмеивались и мы, и речники, когда они устанавливали свое оружие на палубах и мостиках пароходов. Но уже очень скоро наши девушки-матросы так зарекомендовали себя, что, если была возможность выбора, капитаны пароходов девичьи зенитные расчеты предпочитали мужским.　

Печально, стыдно, но это факт, которым женская половина рода человеческого может гордиться.　

А в наших дивизионах девчата занимали самые мирные должности: были писарями, баталерами.　

Все шло по заведенному порядку, и вдруг девчата дивизиона, которым я теперь командовал, взбунтовались: заявили, что чувствуют себя достаточно сильными и подготовленными для того, чтобы стать экипажем одного из катеров-тральщиков. И был сформирован такой экипаж.　

Произошло все это при прежнем комдиве, я, приняв от него дивизион, был поставлен, так сказать, перед фактом, что такой катер есть. И что командует им старшина 2-й статьи Антонина Емельяновна Куприянова　

Добросовестно, мужественно и умело работали девчата, даже вытралили одну мину. Но я, новый комдив, все равно не мог к нам относиться так, как к экипажам других катеров-тральщиков. Мне почему-то все время казалось, что ноша, которую девчата добровольно взвалили на себя, все же тяжеловата для них.　

Виновата в том, что это мое мнение держалось так долго, возможно, и первая моя встреча с экипажем девичьего катера-тральщика.　

До самого последнего дня своей службы я считал, что боеготовность одного катера лучше всего и безошибочно определять по тому, как его личный состав реагирует на сигнал боевой тревоги. Поэтому, принимая и этот дивизион, я побывал на всех катерах и везде начинал с того, что приказывал дать сигнал боевой тревоги. Причем обязательно в тот момент, когда сон был наиболее крепок.　

Может быть, это и ненормальность, но я был готов расцеловать матроса, который, схватив свое обмундирование, летел на боевой пост, не замечая меня — командира. Может быть, это и ошибочно, но я считал и считаю, что воин именно с таким настроением способен на подвиг, ибо главное для него — поскорее изготовить к бою оружие.　

И на катер-тральщик девчат впервые я явился глубокой ночью. Единственное, что могу сказать в свое оправдание, — меня не предупредили, что это именно тот катер, где служат девчата.　

Вахтенный еще только собирался шагнуть ко мне, чтобы отрапортовать, а я уже приказал:　

— Боевая тревога! — и сразу сунулся в кубрик.　

Через несколько секунд, поняв всю нелепость своего присутствия в кубрике, где с коек повскакивали полуодетые девчата, я пулей вылетел на палубу катера-тральщика.　

Вроде бы и конфликта не было, но чувство жалости к этим девушкам, которые были обязаны жить по суровым законам войны, не покидало меня до того дня, пока их катер не ушел от нас.　

Да, настал такой день. Под вой сирен катеров-тральщиков почти всего дивизиона, на палубах которых застыли шеренги моряков, катер девчат снялся со швартовых.　

Девчата не смогли стоять в строю по стойке «смирно», как того требовал устав. Они сначала сгрудились около рубки под большой красной звездой с единицей в центре, потом перебежали на корму. И махали, махали нам беретами.

Шли дни, и все меньше и меньше на нашем боевом участке оставалось минных полей, а у меня — катеров-тральщиков в дивизионе. И радость (мы справились с заданием!), и грусть (прощай, 6-й дивизион катеров-тральщиков!) в те дни прочно обосновались в сердце каждого из нас.　

Наконец, в конце сентября, когда вместо дивизиона у меня катеров-тральщиков было чуть побольше отряда, я своей подписью скрепил снятие последнего вражеского минного поля на моем участке.　

Поставил подпись, и невольно подумалось: «А дальше что? Куда военная тропа теперь поведет меня? И как я буду там, на новом месте, без этих матросов, старшин и офицеров, с каждым из которых сроднился как с братом?»　

Больше всего боялся, чтобы не случилось так, что я, стоя на берегу, буду провожать последний катер-тральщик своего бывшего дивизиона.　

Но командование флотилии вдруг вручило мне отпускной билет, разрешило съездить домой. Это было столь неожиданно и радостно, что я словно ошалел и, когда настало время подняться на пароход, на