Сальвадор Дали. Божественный и многоликий - Александр Петряков

Джеймс, на чьи деньги ставился балет, находился уже в Америке и написал Дали, что известная американская модельерша Каринская готова сделать новые костюмы по фотографиям. Мясин планировал премьеру на ноябрь, и другого выхода как будто не было. Но Дали в раздражении ответил Джеймсу, чтобы он «не лез куда надо и не надо», и посоветовал ему лучше уговорить Мясина перенести премьеру. Меценат был просто шокирован таким посланием. Он полагал, что они с Дали друзья, не уразумев пока, что у супругов Дали, как у Англии, нет ни друзей, ни врагов, а есть только собственные интересы. В ответном письме Джеймс язвительно посетовал на неджентльменское к себе отношение и сообщил, что Мясин премьеру переносить не хочет. Он очень обиделся на своего друга и отстранился от хлопот по постановке «Вакханалии», премьера которой все же состоялась в середине ноября с костюмами от Каринской. Балет не произвел сильного впечатления на заокеанскую публику, да и критики особых восторгов не проявили, отметив, кроме всего прочего, интерес особ женского пола к чулкам телесного цвета.

Супруги Дали тем временем находились в Аркашоне, неподалеку от Бордо, где Дали много работал над техникой живописи. Старые мастера не давали ему покоя ни днем, ни ночью, им овладела параноидальная страсть превзойти их во всем, поэтому, по его словам, он «работал крайне напряженно, с таким осознанием духовного долга, какого не знал прежде. Все силы и душу я отдал живописи — и она стала алхимией… Чтобы ощутимо и зримо воплотить чувство, мысль и дух, мне требовались совершенные орудия. Сколько раз я ночь не спал из-за неверного мазка! Только Гала знает…»

Но война приблизилась и к Аркашону: немцы после взятия Парижа стали бомбить Бордо. Напуганные супруги засобирались в Америку. Гала отправилась в Лиссабон, а Дали решил заехать домой, в Фигерас. Он постучал в двери родного дома во втором часу ночи, обнял своих родных после долгой разлуки, и его накормили «анчоусами, колбасой и помидорами с оливковым маслом». Сальвадор узнал подробности тех бед, что обрушились на его родину во время гражданской войны, коснувшихся и его семьи, — сестру Ану Марию красные посадили в тюрьму и даже пытали, отчего она, как пишет Дали в письме Бунюэлю, «тронулась умом… родные должны насильно кормить ее, она какает в постель…». Но к приезду брата она уже оправилась от потрясений.

В родном доме он словно окунулся в свое прошлое, ностальгические призраки детства будто ожили в нем. Его просто поразило, что абсолютно ничего не изменилось в его комнате с тех пор, как отец вышвырнул его из дома, в то время как анархисты, занявшие дом нотариуса во время революционных беспорядков, жгли костер прямо на полу столовой, отчего потолок и колонны были черными от копоти, а в паркете зияла черная яма. В своем секретере вишневого дерева он обнаружил в дальнем углу ящика ту самую дребедень, которую мать, любившая чистоту, постоянно выбрасывала, но спустя неделю она вновь там появлялась. Там были «булавка, пуговки, гнутая монетка, а вот и зайчонок, вот клейкий шрам на обломке уха с налипшей черной щетиной…»

Рука его оказалась в старой бурой пыли, и она навела его на такие мысли: «Пыль! Все преходяще, а этот комочек пыли — вечен. Он вне истории и тем сильнее ее. Пыль — динамит времен, в пух и прах она разносит историю».

Посетил он и Кадакес, где обнаружил свой дом разграбленным, на стенах — матерщина и лозунги, по которым можно было определить, кто здесь квартировал: анархисты, коммунисты, троцкисты, республиканцы и прочие… так и просится еще одно слово в рифму.

Встретился он и с Лидией, рассказавшей ему о том, что тут творилось во время, как она точно выразилась, — «НЕНАВИСТИАДЫ».

Из Кадакеса Дали отправился в Мадрид, где дождался визы и уехал в Лиссабон, чтобы отплыть оттуда с Галой в Америку. Он не знал, что покидает родину на целых восемь лет.

Глава десятая

О жизни Дали в эмиграции, его литературном творчестве, о несостоявшейся встрече с Бретоном, который нарек его Деньголюбом; о новых меценатах супругах Морз; о работе Дали в кино, рекламе и книжной графике, а также в театре

Каресс Кросби, большая почитательница таланта Сальвадора Дали и, как мы знаем, любительница суетно-богемного образа жизни, уехала из Парижа в Соединенные Штаты в 1936 году. Оказавшись в родном краю, она не изменила привычному образу жизни: коллекционировала знаменитых людей, устраивала для них вечеринки, а для загородного отдыха приобрела усадьбу в штате Вирджиния, соблазнившись еще и тем, что раньше, в XIX веке, она принадлежала не кому иному, а Томасу Джефферсону, третьему американскому президенту, автору Декларации независимости США. Это был, по описанию очевидцев, типичный американский большой дом с колоннами, к подъезду которого вела аллея вязов. Окруженная полями и лесами старинная усадьба редко пустовала. Когда по приглашению хозяйки в Хэмптон-Менор (так называлось поместье) прибыли супруги Дали, там уже гостил известный Генри Миллер, работавший здесь над второй частью своего романа «Тропик Рака». Была тут и писательница Анаис Нин, написавшая предисловие к этому произведению. К своим тридцати шести годам она успела написать только роман да поэму, зато неустанно вела день за днем дневник, куда скрупулезно заносила свои наблюдения за многими известными людьми. Подробности жизни супругов Дали в этом доме известны в основном из этого источника.

Дали писал здесь не только картины (самой известной из созданных в гостеприимном поместье Хэмптон-Менор стала «Вечерний паук сулит надежду»), но и работал над книгой, так что оказался в среде гостящих тут литераторов как бы коллегой. Идея написать художественные мемуары созрела у него раньше. На вилле Шанель, а затем в Аркашоне Дали тщательно обдумал и составил план книги, названной «Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим», которую мы часто цитировали в предыдущих главах.

Когда я впервые прочел это произведение, меня просто потрясла литературная одаренность Дали. Драгоценной россыпью рассыпан по страницам неиссякаемый юмор вместе с точными наблюдениями. Эпизоды раннего детства описаны так ярко, будто автор только вчера был маленьким мальчиком. Да что там! Мы ведь уже говорили, что он помнил отчетливо свою внутриутробную жизнь!

Образный литературный язык, местами столь же виртуозный, как и его кисть, дает возможность читателю ознакомиться не только с историей жизни тридцатишестилетнего художника, отчасти правдивой, отчасти вымышленной, точнее, приправленной взлетами неуправляемой фантазии, но и получить истинное наслаждение от непередаваемо притягательного стиля книги, наполненной яркими сравнениями, меткими метафорами и прекрасно проиллюстрированной, — виртуозная графика мастера является и вкусной приправой, и самодовлеющей ценностью, которую трудно переоценить.