Витрины великого эксперимента. Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы - Майкл Дэвид-Фокс

Одновременно с тем, как полузапрещенные контакты становились все привлекательнее, усиливались и ксенофобские веяния в обществе — под действием советской установки на «бдительность» и бюрократических нравов. Увязка визитов иностранцев с проблемами государственной безопасности и шпионажа прослеживается в источниках задолго до панического страха войны в 1927 году и шпиономании 1930-х. Советские архивные дела 20-х годов полнятся описаниями эпизодов, когда советские граждане, включая обслуживающий персонал, сотрудников гостиниц и переводчиков, сталкиваясь с иностранцами, часто — обратившимися с какой-либо жалобой и просьбой, грубо им отказывали или вели себя враждебно. Авторы некоторых западных травелогов отмечали осторожность советских граждан при встречах с зарубежными гостями вне официальных рамок, особенно в 1930-е годы; однако другие — возможно, прежде всего те, кто отклонялся в своих поездках от стандартных маршрутов, — свидетельствовали о желании местных жителей общаться{374}. Обе крайности могли иметь место, и эта ситуация действительно усугублялась особым положением иностранцев в СССР.

На рубеже 1920–1930-х годов, с одной стороны, усилились озабоченность безопасностью и идеологический догматизм, а с другой — обрел новую привлекательность доступ во внешний мир. Устные инструкции насчет запрета неформальных отношений с иностранцами, о которых упоминала Семпер, гид ВОКСа в середине 1930-х, потому и появились на свет, что такие отношения уже завязались. Языковая подготовка самой Семпер в конце 1920-х годов служит тому примечательным примером. Ее преподавателем английского на курсах иностранных языков во Втором МГУ (одном из нескольких мест, где гиды-переводчики учились иностранным языкам) была Элси Миллман (Millman) — писательница и этнограф, до того путешествовавшая и работавшая в Центральной Африке, Китае и Малайзии, одна их тех богемных искательниц приключений, которые нередко попадали в СССР в те годы. Миллман откровенно высказывалась на такие темы, как западная социология и проблемы советской жизни. Независимая, активная, неробкого десятка, она сильно повлияла на юную Семпер, изменив ее жизнь. Для нее Миллман стала настоящим образцом «новой женщины»: «Меня очень заинтересовала эта свободная, самобытная личность и все, что она в себе несла». Именно восхищение личностью Миллман побудило Семпер посвятить себя работе с иностранцами{375}.

Конечно же, методы, которыми на иностранцев производили впечатление, а в советских людях вызывали воодушевление, были разными. Однако прослеживается явное совпадение в развитии подходов, разработанных для этих двух целей. Например — создание образцовых объектов для советских граждан, путешествующих по СССР, что стало весьма актуальным с ростом так называемого пролетарского туризма в конце 1920-х годов. С основанием в 1929 году Общества пролетарского туризма (ОПТ) как массовой организации его активисты старались представить путешествия по Советскому Союзу как весьма поучительное и имеющее политическую значимость занятие — в отличие от простого отдыха или развлекательных поездок, которые «всегда отдавали душком плохо замаскированного империализма». Суть состояла в том, что туристы должны были наблюдать социалистическое строительство (а еще лучше — участвовать в нем) вместо никчемного глазения на «остатки старины»{376}. Путеводители, нацеленные на побуждение советских людей к туризму внутри СССР, содержали такие заголовки, как, например, «Путешествуй зимой (по промышленным центрам, совхозам и колхозам Подмосковья)!»{377}.

В том же духе основной целью издаваемого ВОКСом путеводителя «Весь СССР» (советской версии бедекера, выходившей ежегодным тиражом 10 тыс. экземпляров на немецком, английском и французском языках, не говоря уже о русском, начиная с первой пятилетки) являлось привлечение внимания к флагманам «нового социалистического хозяйства»{378}. Однако мотивы и причины презентации таких объектов советским рабочим и иностранным гостям различались. Целью пролетарского туризма было не просто вызвать интерес, но и обеспечить превращение путешествующих в активных сторонников «генеральной линии» партии. Теоретически участники этого движения должны были мобилизоваться все до единого на проведение коллективизации, кампании по ликвидации безграмотности, на осуществление продажи облигаций государственного займа, на дальнейшие военные приготовления. Их побуждали идти атакой на «классового врага»: в 1931 году туристы — рабочие столичного Электрозавода, согласно одному репортажу, хвастались тем, что разоблачили восемь кулаков в Косинском районе Московской области. Возможно, наиболее последовательной была надежда организаторов пролетарского туризма на то, что демонстрация советским людям великих строек первой пятилетки повысит трудовое мастерство и поднимет культурный и политический уровень масс — все та же война с отсталостью, хотя и в ином обличье{379}. Но даже на пике «великого перелома» журналы печатали зернистые снимки промышленных пейзажей вперемежку с более живописными фотографиями горных хребтов и долин, а также национальных костюмов и физиономий представителей национальных меньшинств СССР (обозначенных в подписях) — вероятно, с целью напомнить о дружбе народов СССР, а не утвердить плохо скрытый империализм, но в любом случае выглядело это экзотично. К концу 1930-х годов наряду с реабилитацией рекреационного туризма туристические путеводители пропагандировали культ Сталина и русский патриотизм, печатая фотографии мест, связанных с жизнью вождя, и полей сражений Отечественной войны 1812 года{380}.

Таким образом, движение пролетарского туризма на пике своего развития обратилось к некоторым методам из арсенала, уже использовавшегося для презентации советского социализма иностранным визитерам. Сам этот факт указывает на то, что советская политическая культура порождала образцовые объекты в качестве основного способа втиснуть проект трансформации всего общества в уже осуществленные примеры, которые могли вызвать энтузиазм. При этом происходило особое взаимовлияние или взаимопроникновение между способами воздействия на иностранных гостей, с одной стороны, и на советское население, с другой.

Конгресс друзей

На всем протяжении 1920-х годов советская система приема иностранных туристов развивалась во взаимодействии с самой практикой работы с растущим числом визитеров, и десятая годовщина Октябрьской революции, отмечавшаяся в 1927 году, стала важнейшей вехой в этом процессе. Исключительный масштаб празднования, включавшего прием тысячи иностранных делегатов и Всемирный конгресс друзей, стал проверкой методов культпоказа и спровоцировал в советском руководстве интенсивные размышления о том, какие из них работают, а какие — нет.

Агитпроп Коминтерна и Вилли Мюнценберг, ВОКС и Комиссия по внешним сношениям профсоюзов (ВЦСПС) являлись основными ответственными за массовый прием иностранцев в 1927 году. Согласно стандартной стратегии, коммунисты в определенной пропорции вводились в состав делегаций для руководства ими и для подготовки нужных резолюций, но большинство гостей были сочувствующими, чьи симпатии призван был укрепить именно опыт поездки в СССР. Так, даже Агитпроп позже критиковал включение пятнадцати писателей-коммунистов в состав делегации Международного объединения революционных писателей, состоявшей из 22 человек, как грубейший промах. И наоборот, в случае с одним французским интеллектуалом-анархистом, который прибыл в СССР будто бы пропитанный антисоветскими предубеждениями, а уезжал с верой в то, что Красная армия защищает рабочих всего мира, Агитпроп трубил об успехе{381}.

Созывая конгресс, организаторы надеялись использовать этот удобный случай для привлечения новых зарубежных союзников, и он действительно стал одной из высших точек в советской оптимистической стратегии вовлеченности, открытости миру. Типы иностранцев, принимавших участие в этом событии, могут многое рассказать о приоритетах и стратегиях, которые на него влияли. Целых 500 делегатов являлись иностранными трудящимися, приглашенными по профсоюзной линии: 100 мест отводилось «крестьянам», 50 — кооператорам, 100 — делегатам «восточных» стран, 200 — европейцам, приглашенным по линии Межрабпома, и 30 — вождям национальных революций в угнетенных странах и колониях, согласно официальной формулировке. ВОКСу было поручено пригласить «делегации политически сочувствующей СССР интеллигенции из Европы и Америки» (80 мест) и ученых, «политически сочувствующих обществам “друзей новой России”» (60 мест). В состав делегатов-рабочих было включено значительное число социал-демократов и социалистов-некоммунистов (36 из 78 немецких рабочих делегатов были социал-демократами), однако подобные некоммунистические квоты не допускались для тех, кто, как считалось, уже обрел политическую «сознательность», т.е. для интеллектуалов{382}.