Павана - Кит Робертс

Незнакомые корабли редко заходили в залив. Рыбацкие баркасы - да, те были постоянными гостями: широконосые, с круглыми днищами, приспособленные только для каботажного плавания; а это судно было совсем иным. Бекки настороженно оглянулась, чтобы рассмотреть корабль, ставший на якорь в заливе. Какие изящные обводы; длинный, узкий и явно быстроходный! Гладкая верхняя палуба - без полубака и полуюта. Высокая мачта с выступающими утлегарями медленно покачивалась: словно огромный карандаш что-то рисовал в сереющем небе. Бекки стала карабкаться выше по скале, таща за собой тяжелую корзину с уловом, а потом, словно кролик, затаилась за кустом утесника и перепуганными карими глазами продолжала наблюдать. Она видела, как в рубке зажегся свет, отразившийся узкими полосами на волнах.

Это был пустынный унылый уголок. То ли неизбывная мрачная дума нависла тут, то ли что похуже. Может, черная тень древнего греха? Ибо именно сюда много лет назад пришел сумасшедший монах, который призвал в свидетели своего безумия волны, ветер и воды. Бекки не раз слышала эту историю, сидя на коленях у матери - про то, как он взял лодку и направился навстречу смерти, а деревушка была наводнена солдатами и священниками, которые осыпали местных жителей проклятиями за участие в бунте, вели допросы и изгоняли бесов из провинившихся. Толку от этого было мало, однако край мало-помалу угомонился сам собой - ведь любая буря когда-нибудь да стихает. И ветер, и волны равнодушны; а камни не знают и знать не желают, кто ими владеет - земной ли наместник Господа или английский король.

В тот вечер Бекки вернулась домой с опозданием. Отец ворчал и ругался, грозился побить, обвиняя ее во всех смертных грехах. Ему лучше других было известно, как она любит сидеть на скалах - сидеть и трогать руками окаменелости, которые змеились по разломам камней, будто застывшие ручейки, ощущать дуновение бриза, слушать шум волн и утрачивать понятие о времени. А дома, между прочим, целая орава детей, и всех корми, за каждым приберись, а жена болящая, мотает душу своим чертовым кашлем. От девки никакого прока у-у, тварь! Ишь, цаца, ей бы все прохлаждаться да мечтать! Может, лондониумским богатеям самое оно - мечтать да прохлаж-даться, а нам не по рылу, когда бьешься за каждый пенс.

Но в тот вечер он все-таки не поколотил Бекки. А о Корабле она ни словом не обмолвилась.

В ту ночь девочка долго-долго не могла заснуть, несмотря на усталость; слышала, как кашляет мать, наблюдала через раздвинутые занавески, как светает и небо становится бирюзовым, как на небосводе сияет одна планета, которая меркнет в свете поднимающегося солнца. Весь дом издавал глухие ритмические поскрипывания - тихие, как пульсация крови в барабанных перепонках. Неподалеку размеренно дышало море - могучий, незабываемый, неумолчный плеск...

Если корабль и оставался в заливе, то с него не доносилось ни звука, а к утру он исчез. Бекки пришла к морю в конце дня и бесцельно бродила босиком между кучами камней у самой кромки воды, вдыхая застоявшийся соленый запах. В ее совсем юную душу, быть может впервые, прокралось ощущение одиночества, родившегося из сочетания бесконечных просторов летнего моря, угрюмой черноты скал за спиной и угольных пальцев породы, которые тянулись к волнам. Что за космическая сила создала эти скалы, обнажила породу, населила это место призраками и следами стародавней жизни? Малышкой Бекки собирала аммониты, пока отец Энтони не запретил, ответив на все ее вопросы так: "Заруби себе на носу, что, создавая наш мир за семь дней, Господь в своей премудрости счел нужным сотворить и сии окаменелости, коих смысл нам покуда неведом". Стало быть, она едва не впала в ересь, усомнившись в Творении! Лучше позабыть о том грехе... Бекки предавалась размышлениям, полоща ступни в волнах. Ей было уже четырнадцать, она была худощава и темноволоса, грудки уже очерчивались под платьем.

Лишь через несколько месяцев она снова увидела Корабль. Сперва прошла зима, богатая штормами, в промежутках между которыми все охватывала серая пелена. В ясные дни Бекки проводила короткие светлые часы на берегу, собирая приносимые волнами бревна, доски, обломки лодок, куски угля - в безлесом краю с топливом было туго. Бессознательно она вскидывала большие карие глаза и шарила по пустынному морю в поисках непонятно чего... И вот весной Белый Корабль вернулся.

Дело было апрельским вечером, уже под май. Словно что-то подтолкнуло Бекки, когда она переваливала улов из корзин в большие чаны. Из марева быстро выдвинулся знакомый силуэт, и сразу бесконечные просторы моря для нее ожили.

- Эй, на корабле!..

Бекки стояла в полный рост в рыбацкой лодке, сплетенной из ивняка и обтянутой кожей. Корабль приближался стремительно, но она и не думала удирать. И вот уже она смогла различить человека на носу, который что-то показывал другим, размахивая рукой.

- Эй, на корабле!..

Моряки проворно и ловко сворачивали грот. Бекки удивленно заметила, что белая краска на борту кое-где облупилась. До сих пор Корабль казался бесплотным; не имеющим веса, а следовательно, и неподвластным порче и воздействию стихии.

Лодка стукнулась бортом о борт корабля, и Бекки пошатнулась.

- Осторожней... Что продаешь, девчонка?

Где-то над ней прыснули от смеха. Глядя вверх, Бекки облизала пересохшие губы. У бортика столпились мужчины - темные силуэты на фоне заходящего солнца.

- Омары, сэр, прекрасные омары...

Отец был бы доволен. "Во дает девка, сбагрила улов прямо в море и за добрую цену!" Не надо тащиться вверх по склону к деревне, торговаться с господином Смитом, ждать, когда буксировщики заберут товар. А тут ей заплатили по-царски; швыряли с борта на дно лодки взаправдашние золотые монеты, хохоча, когда она наклонялась их подбирать, и задорно окликая, покуда она поспешно гребла обратно к берегу. В ее памяти остались их грубые и хриплые, но такие добрые голоса. Казалось, никогда прежде земля не приближалась быстрее, не греблось легче и веселей. Бекки побежала вприпрыжку домой, неся остатки улова, зажав монеты в вспотевшей ладошке, но все-таки оглянулась, когда вдалеке раздался всплеск - Белый Корабль бросил якорь в заливе. Там зажгли огни, и очерки подсвеченных парусов, словно филигранные, чудесно смотрелись на серебристо-сером фоне волн.

Отец напустился на нее за то, что она продала улов.

Бермудцы!.. - Он с яростью плюнул на пол кухни, перенося стопку грязной посуды в раковину и берясь за ручку старенькой помпы. - Чтоб ты к этой яхте и близко не подходила!

Но почему?..

Он повернулся к ней, черный от злости:

- Я сказал: чтоб и близко не подходила! И больше никаких разговоров!..