1356 - Бернард Корнуэлл

— Ну?! Девка где?

Тот опрометью ринулся в коридор, а граф принялся за вальдшнепов. Мясо отдавало мёдом, но овсянки были нежнее. Граф отложил недоеденного вальдшнепа и взял с блюда десятую по счёту певчую пичужку.

Он как раз успел с ней разделаться, когда управляющий привёл Женевьеву с сыном в малый зал, где последнее время трапезничал граф. Бойцы Лабрюиллада по-прежнему обедали в большом зале, хотя, конечно, ни овсянками, ни олениной их не баловали.

Граф обсосал косточку и сделал ею знак подвести Женевьеву ближе к обеденному столу, на котором в подсвечнике ярко горели большие свечи.

— Щенка зачем приволокли? — недовольно буркнул Лабрюиллад.

— Она настояла, Ваше Сиятельство, — ответил один из латников, приведших пленницу.

— Настояла? Она не в том положении, чтобы на чём-нибудь настаивать. Тощая. Повернись кругом, ты!

Женевьева не шелохнулась.

— Я сказал: повернись! Медленно! — взвизгнул граф, — Эй, Люк! Если она не послушается, ударь её.

Державший Женевьеву латник по имени Люк замахнулся, но она, дёрнув плечом, освободилась от хватки, повернулась кругом и с вызовом уставилась толстяку-графу в глаза. Лабрюиллад обтёр платком губы и подбородок, хлебнул вина:

— Раздень её.

— Нет! — запротестовала Женевьева.

— Я сказал: раздень её, Люк!

Люк шагнул к пленнице, но тут дверь распахнулась, и в зал ввалился Жак, назначенный старшим над капитанами графа:

— Они прислали двух парламентёров, Ваше Сиятельство. Предлагают обменять женщину на графиню.

— И?

— Готовы хоть сейчас, Ваше Сиятельство.

Граф встал и поковылял вокруг стола. Рана в бедре заживала, однако становиться на ногу было больно. Спускаясь с помоста, Лабрюиллад непроизвольно поморщился. Встал перед Женевьевой:

— Твой муж бросил мне вызов.

Она молчала.

Граф, не отрывая от неё мутных буркал, приказал Жаку:

— Гони к чёрту парламентёров. Пусть возвращаются на рассвете.

— Будет исполнено, Ваше Сиятельство.

— А я развлекусь с его сучкой! — сорвался на крик граф.

Им овладела ярость. Его унизили. Дважды. Сначала жена, затем Ле Батар. Он и ел с недавних пор отдельно от своих людей, подозревая, что они втихомолку посмеиваются над ним. Да что его люди? Вся Франция насмехалась над рогоносцем Лабрюилладом, а граф был гордым человеком. Багровая пелена гнева заволокла сознание, он вцепился в платье Женевьевы и рывком разорвал.

Женевьева закричала, отшатываясь.

Крик только раззадорил Лабрюиллада. Месть! Он отплатит унизившему его Ле Батару! Он подарит ему рога столь же ветвистые, как свои собственные! Граф шагнул к жене проклятого еретика и рванул висящую лохмотьями ткань. Женевьева закричала снова, запахиваясь остатками платья.

— Сука! — ревел граф, — Покажи свои сиськи, шлюха!

Он поднял руку для удара. В зальчик вбежало с полдюжины мужчин.

— Остановись! — крикнул Роланд де Веррек, — Остановись! Она под моей защитой!

Народу в зале прибывало. Робби Дуглас смотрел во все глаза на скорчившуюся у ног Лабрюиллада Женевьеву. Скалли ухмылялся. Латники графа нерешительно поглядывали то на обезумевшего от злобы и похоти хозяина, то на подчёркнуто спокойного де Веррека, между которыми встал отец Маршан.

— Девушка, — внушительно вещал графу зеленоглазый, — пленница Ордена, Ваше Сиятельство.

Брови Роланда взлетели вверх. Он-то полагал её своей пленницей. Граф тяжело дышал и видом напоминал затравленного вепря. Секунду казалось, что здравый смысл возобладает, затем Лабрюиллад повёл налитыми кровью зёнками т заорал:

— Убирайтесь!

— Ваше Сиятельство… — примиряющим тоном начал отец Маршан.

— Вон! — взревел граф, — Это мой замок!

Никто не двинулся с места.

— Ты! — он указал на Люка, — Выкинь их отсюда!

Люк опасливо попытался оттеснить к выходу священника и рыцарей Рыбака. Роланд стоял, как вкопанный:

— Она под моей защитой.

— Так пусть подерутся за девку, и дело с концом, — благодушно предложил Скалли.

Робби шикнул на него. Вступив в Орден Рыбака, Дуглас верил, что все его прежние терзания и сомнения остались в прошлом. В Женевьеву он влюбился, только увидев в подземелье замка Кастильон д’Арбезон, где она ожидала казни, и безответная любовь разрушила его дружбу с Томасом и стала причиной множества глупых и неблаговидных поступков, от вины за которые, как он верил, его очистило вступление в Орден Рыбака. Женевьева подняла голову, и в её замутнённых болью очах, устемлённых на него, Робби прочёл тень удивления и узнавания.

Де Веррек взялся за рукоять Дюрандаля. Движение не укрылось от Лабрюиллада. Граф потянулся к своему мечу. Отец Маршан простёр к ним руки:

— Во имя Господа! — священник схватил Роланда за руку и повернулся к графу, — Во имя Господа! Ваше Сиятельство, ну же! Вы в своём праве. Это ваш замок, и, что бы ни происходило в его стенах, мы не вольны вмешиваться…

Отец Маршан учтиво склонил голову и продолжил мягко:

— Тем не менее, церковь нуждается в сведениях, которыми обладает эта женщина. Его Святейшество папа нуждается, и король Франции тоже. Уверяю, Ваше Сиятельство, и Его Святейшество, и Его Величество будут признательны вам, если вы позволите мне, вашему покорному слуге, допросить её.

Отец Маршан очень удачно приплёл папу с королём. Упоминание властей, светских и духовных, остудило пыл Лабрюиллада.

— Я в своём праве? — тупо переспросил он.

— Конечно! Буде мы чем-то невольно обидели вас, я приношу искренние извинения.

— Папе и королю она нужна?

— Как ни странно, Ваше Сиятельство, да. Я послан допросить её кардиналом Бессьером, и нижайше прошу вас, верного сына и защитника церкви, не чинить мне препятствий.

— А когда допросите, что с ней будет?

— Как я уже говорил, Ваше Сиятельство, это ваш замок.

— Ага, только пусть ваши молодцы это накрепко зарубят себе это по носу!

— Непременно, Ваше Сиятельство. Непременно.

— Ладно, забирайте её, — разрешил граф.

— Церковь не забудет беспримерного великодушия Вашего Сиятельства, — веско уронил отец Маршан, жестом приказывая Скалли и Робби увести Женевьеву. Указал на Хью, — Ребёнка тоже.

И Робби вздохнул с облегчением.

Томас в десятый раз спросил:

— Что вам сказали?

— Возвращаться с первыми лучами солнца, — терпеливо повторил в десятый раз Кин.

Миновала полночь. Что могут сотворить с Женевьевой до рассвета? Вопрос этот мучил Томаса, а воображение подсовывало ответы один страшнее другого. Хуже всего было то, что спасти жену Томас не мог. Не мог преодолеть ров, не мог взобраться на стену. Не имел ни войска, ни времени.