Старый гринго - Карлос Фуэнтес

— Моего отца убили на Юкатане. Старому кобелю взбрело в голову поиграться с красивой девушкой-индеанкой в поместье самого дона Олегарио Молины, бессменного губернатора этой южной провинции. Тогда в большой цене было волокно хенекена. Мы все знали, что самые большие деньги приносит сбор хенекена. Юкатаном правила «божественная каста», как они себя сами прозвали, паразиты. Мой отец был землевладельцем с севера, отсюда, где мы теперь, а что тут? Пустыня да кактус-нопаль, да кое-где виноградники, а еще кактус-магей для пульке да добрые урожаи хлопка. Тут на равнине ночи холодные. Воздуха маловато у нас на высокогорье. Говорят, внизу, на юге, жарко и сыро круглый год. Крепкая там земля без рек. Колодцы глубокие. Сельва серого цвета, говорят. Я там не был. Рассказывают, что девушек там бросают в колодцы. Отец мой гостил в поместье, увидел хорошенькую девчонку, работавшую там, и его разобрало. Частенько бывает. Говорят, что он взял ее в самый канун революции. Он уже был стар, но петушился, как всегда. Вся земля уже пахла порохом и кровью, ему, наверное, думалось, что он уже в преддверии ада и должен спешить со своей последней великой победой. Говорят, он взял ее в своей же спальне и что она отбивалась и сорвала москитную сетку, которая на них свалилась, а он только мычал от удовольствия, насилуя девушку под тканью, прикрывавшей их обоих как легкое, хотя и душное облако, сотрясая медный балдахин кровати. А тут парень, такой, как я, жених девушки, наверное, ключник усадьбы — кто знает? — тоже заводивший часы, увидел, как она выходит из спальни моего отца, и ударил ее по лицу ключами, но она не заплакала, а только сказала: «Он там, в комнате». Мой отец был там, грингита, отирая платком незаживающие язвы на всем своем теле, кровоточащие и гнойные, хотя он всегда утешал себя тем, что, мол, не болен, а просто берет девушку или просто любую женщину Мексики в ее лунный период, будто насилует саму луну, ах ты, старый кобель, как я его ненавижу и как хотел бы быть там, когда эта молодая пара, такая пара, как я и… и… ох, дьявол, не как ты, мисс Гарриет, будь ты проклята, и не как Луна, будь она неладна. Последнюю девушку, которую взял мой отец, не сравнить ни с одной женщиной, какие у меня были, ни с одной… и пошли вы все к… и ты, и Луна, и все девки, которым далеко до моей матери, потому что мать моя, как сестра родная той, последней женщины, которую испохабил мой сволочной отец. Они убили его там же, в его кровати, понимаешь? Страшной он умер смертью: они засунули ему в рот все ключи от дома, все до одного, заставили глотать все ключи, гринга, пока он не задохнулся и не стал синим, как металл, а потом вытащили его на исходе ночи, завернув в москитную сетку и в простыни, и когда еще не начало светать, спрятали в большой корзине для грязного белья; дождавшись рассвета, потащили к колодцу, к глубокой яме, и там подвесили его за мошонку на крюк, которым поднимают тюки, и парень сказал девушке:

«Я ухожу в революцию, а ты останешься здесь и ничего никому не скажешь. Будешь приходить сюда и смотреть, как он гниет, никто его тут не разыщет. Помни, ты ничего не знаешь. Только ты одна приходи смотреть на него. И чтобы никто ничего не знал и никого не бери сюда с собой. Ты мне дашь знать, когда он целиком сгниет и ничего от него не останется, кроме старых чистых костей. Тогда сможешь его обнаружить и похоронить по-христиански».

— Я иду на Юг с Севера. А этот незнакомый мне парень, убийца моего отца, идет с Юга. Революция движется. Где-нибудь мы встретимся. Может, в столице, в Мехико. Я его обниму. Он придет узнать эту землю, где мой отец был когда-то полновластным и жестоким хозяином. А я пойду узнать землю, где в колодце висит отцовский скелет.

— И тоже полюбишь девушку и отнимешь ее у убийцы твоего отца.

— Всякое бывает.

И он снова стиснул ее в объятиях, и она чувствовала пульсацию этого стройного, жесткого, но гладкого, ловкого тела, чей ритм отзывался биением ее сердца, и Гарриет знала, что тот миг, который был, никогда больше не повторится, и не потому, что она будет отвергать мужчин, а потому, что никогда не сможет пойти на то, на что пошла только с Арройо, — один невыносимо громкий стон, великий крик зверя, который она не потерпела бы от себя больше ни с кем; греховный вздох наслаждения, бросающий вызов Богу, ибо она издевалась над наслаждением (месяц назад она не разрешила бы этого себе), пик любви, возвестивший миру, что любовь — это единственное ощущение, достойное того, чтобы его иметь, выражать, добиваться в этом мире, ибо жизнь состоит из промежутков между мгновениями любви и последним мгновением самой жизни; оставь, оставь в моей памяти только такой миг, молила она, но вдруг жестом бесконечной ненависти словно оттолкнула тело Арройо, отшатнулась от тени человека, который предлагал ей то, что — она знала — ей недоступно, и, зная, поняла, что сколько бы таких невообразимых мгновений она ни получала, это было именно то, чего он не мог ей отдать навсегда: свое тело и дух в сфере иных долгих и обыденных лет, исконный источник удивительных мгновений. Девушка, ожидающая, когда сгниет тело, подвешенное в священном колодце в Юкатане; босой старик, отказывавшийся носить городскую одежду; плодовитое существо по кличке Куница, словно хищный зверек, не дающий появляться на свет другим выводкам; или луноликая женщина, позволяющая своему мужчине брать других женщин и спокойно ожидающая его за дверью; весь этот народ, приверженный идолопоклонству, ползущий на коленях к окровавленному Христу, обернутому в бархат и увенчанному короной с шипами; или тот парень, еще один убийца, второй Арройо, идущий вместе с революцией с юга, чтобы встретиться с Арройо в центре страны, которая сама как одно смуглое тело, как клубок смуглых тел, страна в форме пустого рога изобилия из дубленой кожи и высохшей плоти, и потных мускулов, и худых рук, — все они знали источник, сами были источником тех мгновений, которые она пережила с Арройо; ей это не было дано, для нее все это не имело истинного смысла, продолжения, перехода из настоящего в ее будущее, каким бы оно ни было.

Именно тогда, в тот миг, в объятиях Арройо, Гарриет уже ненавидела Арройо прежде всего за это: она узнала этот мир, но не могла стать его частью, а он это знал и все же предлагал его ей, дал вкусить от него, зная, что ничто не может соединить их навсегда, и, может быть, даже издевался над ней, спрашивая: «Ты не жалеешь, что приехала сюда, грингита?» — и она отвечала «нет»; «Тебя тут не обижают?» — и она отвечала «нет»; «Ты хочешь сейчас вернуться назад, на границу, в сопровождении моих людей?» — и она отвечала «нет»; «Ты останешься со мной навсегда? Я брошу Луну, а ты поедешь со мной встретить моего незнакомого брата в Юкатане, убившего моего отца?» — и она отвечала «нет, нет, нет». «А если мы будем жить вместе и народим сыновей, и поженимся, и вместе состаримся, грингита?»