Костры на башнях - Поль Сидиропуло

— Ради вас, из уважения к вам, — поправился он, — я смогу пойти еще на один шаг. Вы немного позже сможете поехать к сыну. Будете жить и работать в Германии. И конечно, время от времени навещать сына.

Конрад снова принялся внимательно разглядывать встревоженное, побледневшее лицо Нади, ему нравилось в ней все: тонкие брови, красивый нос, крылышки-ноздри которого слегка вздрагивали, точеная фигурка. Должно быть, страстная женщина, определил он с неожиданной завистью и почувствовал внезапно, как наполняется его молодое тело шальной, необузданной страстью. С женой Конраду не повезло, хотя всем она вроде бы хороша: эффектна внешне, миловидна лицом, сложена неплохо, разве только сухопара, как многие немки, однако в главном, как женщина, она никогда его не удовлетворяла — слишком холодна в постели. Конраду всегда хотелось иметь жаркую и страстную любовницу, вот такую, как эта русская кобылка. И тут его осенила мысль, что Азамат не даром включил сына Соколова в список детей, подлежащих вывозу в Германию. Он наверняка хочет стать любовником Нади и решил избавиться от ее отпрыска таким вот способом. Очевидно, именно по этой причине не включил саму Надю в список; хитрец, утверждал, что она не член партии. И что она нашла в этом мозгляке Азамате?

— Смотрю я на вас и знаете о чем подумал? — пытался ее разговорить и чуть было не признался в том, что с удовольствием стал бы ее любовником. — Вы не только красивая женщина. В вас есть что-то такое, что привлекает мужчин помимо их воли…

Сказав это, он спросил себя: а как же принципы? И тут же отмел, как нечто до предела наивное — какие принципы! Быть с местными жителями предельно корректным, брать добром, хитростью, тонко ко всему подходить, как много раз советовал отец, чтобы привлечь на свою сторону легковерных горцев. Вздор! Не такие уж они легковерные. Хитрющий народец эти горцы, свою выгоду хотят иметь во всем. Как ни ухищряйся, ни подстраивайся и ни держи с ними ухо востро — на свою сторону их не перетянуть, пожалуй. Конрад разочаровывался, разубеждался, поскольку жизнь вносила свои существенные коррективы, и благие предсказания отца его и личные предположения подчас ничего общего не имели с действительностью.

— Никуда я не поеду. И сына вам не отдам.

Уже когда шла в комендатуру, Надя почувствовала, что это не просто вызов, не формальности какой-то ради ее вызывают, а нависла над нею непоправимая беда. Все эти дни она ждала, была уверена, что Конрад Эбнер позовет, потребует платы за ее освобождение. Какими жадными глазами он рассматривал ее тогда…

— Неужто Азамат Рамазанович пожаловался, сказал, что ты не желаешь работать в школе? Вот и вызывает, — высказала версию Маргарита Филипповна, хотя и сама в это не верила. — Да нет же, — поправила она тут же себя. — Чего же ему под удар тебя ставить.

Ошиблись обе: беда оказалась пострашней.

И она чувствовала свою вину: если бы отправилась с ребенком во Владикавказ хотя бы на сутки раньше, все было бы по-другому. Но разве могла она предполагать, что фашисты прорвутся в Терек так стремительно и внезапно и не будет возможности выехать из города?! Варвары! К ребенку какой может быть предъявлен счет?!

Наде Конрад Эбнер дал несколько дней, чтобы она собрала в дорогу малыша и прошла с ним медосмотр.

В школу она не пошла, дождалась Маргариту Филипповну у нее дома.

— Сына я им не отдам, — твердила обезумевшая от горя Надя. — Только через мой труп.

— Этим, детка, ничего им не докажешь.

— Дети-то в чем виноваты? Какая мать этих палачей родила?!

— Гитлеровская самка.

— Нужно бежать. Я должна спасти Алексея любой ценой. Неужели нет выхода?

— Успокойся, Надюша. Возьми себя в руки. — Маргарита Филипповна опустила ей на плечо теплую руку. — Нужно все обдумать и найти выход…

Азамат долго ждал в своем директорском кабинете, все надеялся, что Надя вернется из комендатуры и поспешит к нему за помощью. Но надвинулись исподволь короткие осенние сумерки, и в настороженной тиши школы остался он один. «А что, если Надя обойдется без моей помощи? — обожгла его тревожная мысль. — Маргарита Филипповна переправит ее с ребенком в надежное место, и вся затея лопнет, как мыльный пузырь».

Он рванулся к двери, как подстегнутый плеткой конь, и вылетел на потемневшую улицу. Он шел торопливо, нервно, никого и ничего перед собой не видя, в жилище завхоза.

Дверь была заперта. Азамат постучал.

— Кто там? — раздался испуганный голос Нади.

— Это я, Азамат, — ответил он; тревожно стучало сердце.

Дверь отворилась. Надя порывисто бросилась навстречу и уткнулась лицом ему в грудь.

Он остолбенел, приподнял было руки над ее вздрагивающей спиной, но не решился обнять ее, прижать к груди.

«Вот оно, свершилось наконец!» — пьянили его сладкие мечты.

— Азамат, ты говорил о своем дядьке… Он сможет…

— Нет! Я сам! Все, все для тебя сделаю… — Дыхание Азамату перехватило, точно что-то застряло в горле, он пытался еще что-то вымолвить, однако не смог — потерял голос.

В отчаянии, что не сможет произнести самых важных слов, он обнял ее, прижал к себе дрожащими руками и впился горячими губами в ее губы.

Глава шестая

Пенящаяся вода горной реки у Зеркального водопада потеряла свою прозрачность, окропившись кровью убитых немцев, намеревающихся пройти бродом. Штурмовали колонну с разных сторон двумя стрелковыми батальонами. Рота Тариэла Хачури, рассредоточенная в районе Волчьей теснины, небольшой отрезок которой горцы называли «Пронеси, господи», выставила прочный заслон.

…Бой возобновился с немецкой точностью ровно в три часа утра. Фашисты обрушили на советских бойцов нескончаемый минометный обстрел, намереваясь, по-видимому, на этот раз прорвать наконец их оборону, развернуть стесненные, зажатые в ущелье части и пройти в горное село. Сдерживать их натиск становилось все трудней и трудней: немцы разбились на несколько групп, и каждая пробивалась самостоятельно. Фашисты, кажется, обнаружили в ходе предыдущих боев слабые места в расположении роты Хачури и устремились туда.

— Смотрите, — обратил внимание товарищей Махар Зангиев, — ползут, как тараканы.

Сквозь дымчатую вуаль проглядывались взбирающиеся по каменным порогам немцы. Никто из бойцов не предполагал, что в этом месте егеря смогут вскарабкаться наверх.

— Что же получается? Оставили этим гадам лазейку? — сам себе, пожалуй, адресовал суровый вопрос Тариэл.

— Так ведь там никак вроде бы не пройти, — оправдывался Карпов, будто это он допустил оплошность, на его полном лице выступили румяные пятна. — Выходит, проглядели? — Он явно не хотел в это поверить и удивленно взирал на бойцов, находящихся вблизи него.

— Далеко альпийским стрелкам не уйти, — отозвался Асхат Аргуданов. — Пусть не думают, что они знают лучше нас наши тропы. У нас свои секреты.

И Махар охотно поддержал:

— Клянусь! Правильно говорит Аргуданов.

— Нужно срочно перекрыть им путь. — Хачури, прежде чем обратиться к Асхату, чуть помедлил, как бы прикинув: можно ли будет перехватить немцев, как утверждает командир отделения. — Ты добирался, если не ошибаюсь, с отарой и сюда. Ну-ка, подскажи, где фашистов можно перехватить?

Асхат смущенно запылал: слова командира роты прозвучали дороже иной похвалы. Совета просит сам Тариэл Хачури, грозный страж Терека.

— Пока фрицы пошевелят мозгами, как и куда им выбираться дальше, — ответил Аргуданов, — можно и нам кое-что сообразить. Неподалеку отсюда, ну, как идти к Ларисе, есть такое место — ни Гитлеру, ни Геббельсу ни за что недокумекать, где оно. Тот утес я никогда в жизни не забуду…

— Ну-ну, — поторапливал Хачури.

— Так вот у этого утеса, — оживился Асхат, — я столкнулся как-то с медведем. Увидел — испугался. Как будто скала на меня надвинулась. Куда бежать? Все перекрыто. Смотрю — совсем близко пещера. Я туда. Медведь за мной… — В этом месте он замолчал, понял неожиданно, что не ко времени рассказывать во всех подробностях о том, что случилось с ним когда-то. — Но это оказалась не пещера, — решил сократить повествование Аргуданов. — Это был проход. Только низко-низко нависали над ним скалы. Но медведь за мной не пошел. И я был уже наверху.

— Укажешь дорогу, поведешь взвод, — распорядился Тариэл.

— И двух отделений хватит, товарищ старший лейтенант, — посоветовал Асхат.

— Ишь какой лихой, — нахмурился Карпов.

— Когда много людей, только во вред, — настаивал Асхат. — И заметить нас могут, и развернуться будет нелегко. Проход узкий, а площадка — с пятачок.

— Хорошо, — подвел итог Хачури. — Пусть будут два отделения. Главное, не дать фашистам уйти.

— И я пойду, — предложил Карпов.

Глубокая теснина, по которой цепочкой тянулись бойцы за Асхатом, была завалена огромными камнями, и они затрудняли путь. Не всегда удавалось быстро обойти каменные глыбы, на иную приходилось взбираться, друг другу подсобляя. По-медвежьи плотный Асхат одолевал препятствия с обезьяньей ловкостью. Между ним и идущим следом Карповым, не привыкшим к трудным горным тропам, расстояние увеличивалось, и вскоре отряд весь отстал — никто не решался обгонять политрука. Асхат время от времени оборачивался, молча осуждая неповоротливого Карпова, но торопить его воздерживался.