Казнь на Вестминстерском мосту - Энн Перри

— Вы делаете своей матери подарки на Рождество или на день рождения?

— Что? — Флоренс резким, полным нетерпения голосом повторила вопрос. — Да. Но какое отношение, ради всего святого, это имеет к суфражисткам?

— Разве вам не известно, что по закону вы не имеете права делать кому-нибудь подарки, вообще никому, с того момента, как обручились — не обвенчались, а именно обручились, — не получив разрешения у жениха?

— Нет, я…

— А что всего четыре года назад даже ваша одежда и имущество принадлежали вашему мужу? Что все, что вы унаследовали бы, — деньги, украшения вашей матери, — тоже принадлежало бы ему? Если бы вы где-нибудь работали и получали жалованье, это тоже принадлежало бы ему, и он мог бы потребовать, чтобы жалованье выплачивалось ему, так что вы даже не прикоснулись бы к этим деньгам. Думаете, вы могли составить завещание и отписать свое имущество дочери, или сестре, или подруге, или слуге в качестве вознаграждения? Да, могли, но при одобрении вашего мужа! А если бы он возражал, или передумал, или кто-то передумал за него, то не смогли бы! Даже после смерти! Вам это известно? Или вы воображали, что ваши платья, ваши туфли, ваши носовые платки, ваши шпильки — все это ваше? Ничего подобного! Ничего вашего нет. И тело вам не принадлежит! — Ее лицо исказилось при воспоминании о старых ранах, причем настолько глубоких, что их невозможно было вылечить никакими целебными средствами. — Вы не вправе отказать своему мужу, как бы он к вам ни относился, сколько бы любовниц он себе ни завел. Вы даже не можете уйти от него, пока он не даст своего разрешения! А если уйдете, закон вернет вас и осудит любого, кто даст вам пристанище, — даже если это будет ваша мать! Если же муж разрешит вам уйти, ваша собственность останется у него, как и все, что вы заработали, и он не обязан давать вам или вашим детям, если вам позволено забрать их, ни одного пенни, чтобы спасти вас от голода и холода. Нет, не перебивайте меня! — закричала Айвори, когда Шарлотта собралась заговорить. — К черту вашу самоуспокоенность! Вы думаете, у вас есть право влиять на жизнь ваших детей? Даже если это младенец, которого вы кормите грудью? А вот и нет! Они тоже принадлежат ему, и он может распоряжаться ими как пожелает — давать образование или нет, учить их чему-то или не учить, воспитывать в строгости или в любви и ласке. Вы не вправе влиять на то, как он заботится об их здоровье и благополучии. При составлении завещания он вправе лишить вас той собственности, что была у вас до брака. Он может отписать ваши украшения своей любовнице, если ему захочется. Вы знали об этом, мисс Эллисон? Вы думаете, парламент принимал бы такие законы, если бы он отчитывался не только перед мужчинами, но и перед женщинами? А?

Шарлотта опять собралась заговорить, но промолчала, ошеломленная не только этим перечнем несправедливостей, но и гой яростью, от которой сотрясалось тощее тело Флоренс. Она опустилась в кресло и погрузилась в размышления. Ведь миссис Айвори не просто отстраненно перечислила особенности законодательства, она испытала его действие на собственном опыте. Шарлотта поняла бы это, даже если бы Томас не рассказал ей, как у бедной женщины отняли сначала сына, а потом и обожаемую дочь. Она никогда не задумывалась о разводе или раздельном проживании, потому что такого не случалось ни в ее семье, ни в семьях ее знакомых. Конечно, она знала, что существует общепринятое мнение о том, будто у мужчины есть естественные потребности, которые он должен удовлетворять, а у женщин таких потребностей нет, и следовательно, это в порядке вещей, что муж изменяет, а жена должна строго блюсти себя и делать вид, что ни о чем не знает. Измена мужа не служила веским поводом для того, чтобы жена подала на развод, к тому же разведенная женщина как бы исключалась из общества, а работающая — оказывалась на улице, где она могла полагаться только на свои навыки и умения, которые не отличались разносторонностью и были применимы главным образом в домашнем хозяйстве. Никто не брал в услужение разведенную женщину.

— Это, мисс Эллисон, одна из причин, почему я хочу, чтобы женщины получили право голосовать! — Флоренс, бледная, изнуренная собственными эмоциями, вновь пережитой болью и отчаянием от проигранных одно за другим сражений, пристально смотрела на нее.

В той ненависти, что охватывала ее, тонули все остальные чувства — сомнения, жалость и даже инстинкт самосохранения. Шарлотта не знала, убила ли она тех троих на Вестминстерском мосту, но с каждой минутой в ней крепла тошнотворная уверенность, что Флоренс способна на это.

Все три женщины не двигались. Миссис Айвори стояла, вцепившись в спинку своего кресла с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев, а платье на плечах натянулось так, что стали видны нитки в швах. В саду какая-то птичка перепрыгнула с ветки дерева на подоконник.

Первой шевельнулась Африка Дауэлл, все это время стоявшая у двери. Она сделала движение, как будто хотела подойти к Флоренс и прикоснуться к ней, однако не решилась на это и повернулась к Шарлотте. В ее глазах отражался и страх, и вызов.

— Все, что говорит Флоренс, относится ко многим людям, их гораздо больше, чем вы думаете. Миссис Шеридан недавно вступила в группу суфражисток, а таких групп немало по всей стране. Нас поддерживают знаменитости. Джон Стюарт Милл еще много лет назад написал работу… — Она замолчала, с болью осознавая, что все сказанное ею уже не сотрет воспоминание о той дикой ярости, которая вполне могла подвигнуть Флоренс Айвори на убийства и, возможно, подвигла.

Шарлотта устремила взгляд на ковер.

— Вы говорите, что многие женщины испытывают то же самое, — начала она, тщательно подбирая слова.

— Да, многие, — подтвердила Африка, хотя в ее голосе не слышалось убежденности.

Шарлотта подняла глаза.

— А почему не все? Почему кто-то из женщин против изменения законодательства, а кто-то к этому равнодушен?

Флоренс ответила без промедления:

— Потому что так проще! Нас с пеленок учат ничего не замечать, быть покорными и полностью зависеть от тех, кто будет нас обеспечивать! Мы говорим мужчинам, что мы слабы телом и умом и поэтому нас надо оберегать от всего непристойного или спорного, что за нами надо ухаживать, что нас нельзя ни в чем винить, потому что мы ни за что не отвечаем! И они относятся к нам именно так. Они делают для нас столько же, сколько мать — для еще не умеющего ходить ребенка: носят нас на руках. А ведь ребенок не научится ходить до тех пор, пока мать не выпустит его из рук! Я не желаю, чтобы меня всю жизнь носили на руках! — Она с такой силой ударила себя кулаком в грудь, что, наверное, как решила Шарлотта, поставила себе синяк. — Я хочу сама решать, куда идти, я не желаю, чтобы меня несли — ни туда, куда мне надо, ни туда, где, как считает кто-то, мне будет лучше. Женщинам долго вдалбливали, что они не умеют ходить, и они в конечном итоге поверили в это; теперь у них не хватает смелости даже попробовать сделать шаг. Некоторые из них слишком ленивы, им проще, чтобы их носили.

Все это было правдой лишь отчасти. Шарлотта знала и другие причины: любовь, благодарность, угрызения совести, потребность в нежности, отказ от ссор или соперничества, глубокая радость от возможности добиться уважения от мужчины и пробудить в нем лучшие качества. Наверное, самой главной причиной была потребность дарить любовь, оберегать юных и слабых, поддерживать мужчину, который по определению должен быть сильнее, но который на поверку оказывается даже слабее и ранимее. Общество ожидает от него многого и отказывает ему в нерешительности, слезах, неудаче. Шарлотта вспомнила Питта, Джорджа, Доминика и даже своего отца, а также других мужчин, которым пришлось пройти через суровое очищение расследованием, слой за слоем содравшее с них любое притворство. Их тщательно скрываемые сущности оказались такими же хрупкими, полными ужаса и неуверенности, сомнений в собственных силах, тщеславия и иллюзий, как у женщин. Отличие было только во внешней оболочке и присущем им ореоле власти.

Она знала, что нет смысла рассказывать об этом Флоренс Айвори. Ее раны слишком глубоки, она твердо уверена в том, что ее дело правое. Шарлотта на мгновение представила, что бы она почувствовала, если бы у нее отняли детей, и поняла, что в такой ситуации она напрочь забыла бы о здравомыслии.

Однако сейчас можно было рассчитывать только на здравый смысл. Посмотрев на Флоренс со спокойствием, которого не было в ее душе, она спросила:

— Где вы были, когда убили мистера Шеридана?

Миссис Айвори аж вздрогнула от изумления. Затем она улыбнулась, правда, невесело, и выражение на ее необычном лице сменилось так же быстро, как рисунок волн на море.

— Я была здесь, одна, — тихо ответила она. — Африка пошла к своей подруге, которая после первых родов чувствует себя неважно. Но с какой стати мне убивать мистера Шеридана? Он мне ничего не сделал — во всяком случае, не больше, чем любой другой мужчина, которые отказывают мне в праве быть полноценной личностью, а не придатком мужчины. Вы знаете, что у вас по закону нет права заключить договор? И что если вас ограбят, то будет нарушено право вашего мужа, а не ваше? Хотя кошелек-то ваш! — Она хрипло рассмеялась. — И преследовать судебным порядком вас нельзя! И вы не несете ответственности по своим долгам. А вот если вы совершите преступление, тогда это будет ваша вина — вашего мужа не вздернут на виселице вместо вас! Но я не убивала мистера Шеридана, и сэра Локвуда Гамильтона тоже, и мистера Этериджа. Хотя сомневаюсь, что вам, мисс Эллисон, удастся это доказать. Вы только теряете время, с вашими благими намерениями.