Сидовы сказки - Владислав Артурович Кузнецов

в другой раз — всякий раз, когда выдается немного времени. Если её слушать, не думая, на время становится легче, и пробирающее до костей, точно стылая сырость, чувство опасности накатывает только на вахте. Это хорошо: в отличие от холода к опасности привыкнуть можно, перестать её замечать — и погибнуть от торпеды в борт или бомбы с внезапно выскочившего из облаков "кондора". Если же человек задумается над байкой, в которой доля обычной флотской травли никак не более половины, то поймёт, что, как ни крути, а по сравнению с давними делами нынешний поход — сущий лайнерный рейс. Всем же, кого нет в кают-компании, остается самое простое утешение: раз у командира есть время и настроение травить морские сказы, значит, всё в порядке.

Потому снова — о Сейберте.

Прибыв в Петроград, первое что сделал — забрал поэта-кавалериста из местной чрезвычайки. Корабли шли во вторую очередь, потому как разделывать кили на металл, да ешё во время разрухи долго, расстрелять же человека тем проще, чем больше неналаженность.

Узилище было под стать персонажу: Петропавловская крепость. Сырые казематы, известные ещё по мемуарам декабристов, отсчитывающая последние дни жизни полуденная пушка… Сейчас там музей, а после кронштадтского мятежа использовали по назначению. Следствие было коротким, место справедливости целиком занимало понятие социальной защиты: лучше расстрелять сотню невиновных, чем позволить уцелевшим заговорщикам устроить ещё один мятеж, на сей раз в Питере. Вот такую неналаженность развел в Петрограде Зиновьев, а она любит дань кровью, и получает её не только с тех, кто в этой неналаженности виноват. Впрочем, Москва уже взяла питерский горком за горло — пока ещё нежно, пока ещё осторожно. В тридцать первом случится знаменитая "ленинградская дефенестрация", зиновьевцев моряки будут выкидывать в окна уютных кабинетов — правда, исключительно первого этажа, чтобы сохранить живьём для следствия. Это тоже будет неналаженность и южноамериканство, но — последние. Тогда же… Тогда, представьте себе, Сейберт боялся, что опоздает. То есть что из Москвы не отправят телеграмму с приказом отменить исполнение приговора, или что местное чека решить опоздание телеграммы изобразить, а понимаемого врагом человека — непременно расстрелять. Впрочем, времена действительно были уже не те. Сейберт успел, и с интересом изучил приложенную к бывшему узнику бумаженцию. В той значилось: «приговор оставить в силе, но заменить на условный».

— Это как? — удивился он, хотя Гражданская война, казалось, отучила удивляться.

— Если оступится даже по мелочи — исполним, — пояснил чекист. — Забирайте своего бывшего поручика. Как его там… Гумилёва Николая Степановича.

То, что Гумилёв перед арестом был председателем петроградского отделения союза поэтов, роли не играло. В ранних двадцатых "бывший" — клеймо, которое можно прикрыть разве что звёздочкой на фуражке. Если фуражка черная, флотская — совсем хорошо.

У Гумилёва фуражки не было — были мешки под глазами, и аккуратно застёгнутый ворот несвежей рубашки, и совершеннейшее спокойствие, когда поэт подписывал постановление об условном освобождении. Поздоровался так, будто расстались не год назад на Азовском море, а вчера после ужина в ресторане.

— Сейберт, — сказал он, — я, правда, благодарен, что ты меня вытащил. Совершенно не верил, что меня расстреляют, но рад, что обязан буду тебе. Не все мои читатели мне симпатичны.

Говорил ровно, точно читал лекцию на литературных курсах, и, разумеется, тыкал: он всегда был скор на приятельство, до прочной же дружбы не доходило никогда и ни с кем.

Выглядел поэт плохо, лет на пятьдесят вместо своих тридцати пяти. Шурке даже стало стыдно: он мобилизовал усталого больного человека, а сам отоспался в поезде, предчувствие дела колотит изнутри и тянет вперёд, волочит пешком к набережной. А что делать? Извозчик в Питере тех времён — существо совершенно мифическое, а служебного экипажа петроградская военно-морская база начальнику Беломорского отряда не выделила. Нашёлся только катер. Зато потом — пятнадцать минут моторного урчания над чёрной Невой, потом над Морским каналом — и Кронштадт. Гумилёв в мятом штатском костюме, в потянутых на коленях брюках — ёжился. Сейберт хватал морскую свежесть, будто это не он поэта, а его только выпустили на волю. Засиделся на берегу!

Гумилёв, и тот заметил. Сказал:

— Ты помолодел. Дело, заставляющее забыть о страхе смерти — вот что верней всего молодит человека..

Так что — ставь задачу, и я оживу вновь.

В то, что его могли расстрелять, Николай Степанович и верно, не верил тогда и теперь не верит. Жить он планирует до девяноста. В литературных кругах это знали. Тогдашний Сейберт — нет.

— Внешний враг. Норвегия. Нужно напомнить, что "не смейте котиков стрелять у русских Командор!" распространяется и на Заполярье, и на тюленей, и рыбу.

Цитату Гумилёв, разумеется, узнал. Киплинг. И пусть в балладе о трёх котиколовах браконьеры рвут "русского" медведя, а не "красного"… Им главное урвать, да и медведь всё-таки тот же. Это увидел Брусилов, что отказался участвовать в гражданской войне, но помог Красной Армии в советско-польской. А Гумилёв — согласится?

— Если нет, — сказал Сейберт, — если тебе память о расстрелянном царе важней ста пятидесяти миллионов живых русских людей — протащу тебя на борт как вольнонаемную штафирку, в Копенгагене спихну на берег — и привет Марии Александровне, до свидания в прицеле друг у друга. Если да… — он тронул потёртый кожаный портфель — у меня тут куча бумажек о зачислении на довольствие, выдаче снабжения и о зачислении тебя в штат политотдела Беломорского отряда кораблей. Все подписаны, но я вправе пустить их на растопку.

Родительский дом встретил Сейберта тишиной: мать унёс тиф, уже давно, отец пропадал в морском архиве и, кажется, там даже ночевал. Телеграмму, он, возможно, получил и, возможно, придёт — но позже.

Пока же можно потрошить свой чемодан, и кипятить чай — тот самый чай, вместо сахара приправленный дымком и привкусом жести, выкладывать на стол банки комсоставовского сухпайка — а потом и чудесные, восхитительные бумажки, диковинный пасьянс, в котором вместо тузов да королей — Дзержинский, Луначарский, Галлер — и, почему-то, Горький. Гумилёв будет молча рассматривать бюрократическое буйство, переплетение круглых печатей, прямоугольных, квадратных и треугольных штампов. Верно: у кого дома шкура леопарда, а кто промышляет вот этакое. И ведь не скажешь, что проще. И уж точно — опасней для шкуры охотника.

— Горький — это просто слезница в органы, — пояснил Сейберт. — Приказать он не может, может просить, и, знаешь, от боязни тебя потерять он таких славословий понаписал… Мне это подкинули на вокзал, с нарочным от Феликса Эдмундовича. Там и ещё пара подписей есть. В общем, ты теперь знаешь, кто тебе