Возмездие Эдварда Финнигана - Андерс Рослунд

Два часа назад Эверт Гренс на такси уехал из дома на Свеавэген и направился в Крунуберг. Хелена Шварц успела за это время позвонить ему дважды с перерывом в десять минут, как и при первом разговоре, она умоляла, чтобы Гренс и его коллеги-полицейские были рядом с ее мужем, если решение о высылке из страны не отменят.

И вот Гренс сидит на заднем сиденье микроавтобуса рядом с Хермансон, перед ними Свен с наручником на правом запястье, другой браслет защелкнут на левой руке Джона Шварца. За рулем автобуса — молодой рослый полицейский-ассистент, имени которого Гренс не знал, да и не хотел.

Поганые это были часы.

Он поднял на ноги всех, кто хоть как-то мог помочь в этом деле, кричал и посылал некоторых к черту, и в глубине души был готов к тому, что Джона Шварца все же вышлют, не важно, при его содействии или без, тут оказалась замешана политика, и власти предержащие повели себя значительно расторопнее, чем он предполагал.

Гренс ненавидел любого, кто назывался журналистом, и никогда не скрывал этого, но с яростью в груди он впервые за свою полицейскую карьеру сам пошел на контакт с одним из них. Он встретил Винсента Карлсона два года назад во время следствия по делу убийцы-педофила. Карлсон оказался знаком с отцом, который тогда застрелил убийцу своей дочери, и, в отличие от остальных тележурналистов, показался Эверту почти что вменяемым и осмотрительным. За последние часы они успели переговорить три раза, Карлсон находился теперь в отеле «Континенталь» в комнате Рубена Фрая, одновременно его коллеги громко скандировали перед Русенбадом и министерством иностранных дел, требуя ответа на свои вопросы. Гренс не верил, что это даст хоть какие-то результаты: наверняка уже поздно, но СМИ, по крайней мере, осветят все это дерьмо как следует и заставят бюрократов хоть немного зажмуриться.

Ночью он позвонил еще и Кристине Бьёрнсон, официально назначенному адвокату, которую Джон отказался приглашать на допрос. Она не спала, и у Гренса даже мелькнуло в мозгу: почему? — прежде чем он кратко проинформировал ее насчет решения о высылке, а затем попросил обжаловать его. Кристина Бьёрнсон сделала глубокий вдох и собралась было ответить, но он продолжил и попросил ее разузнать, какие есть возможности предоставления политического убежища. Когда Гренс наконец умолк, адвокат, спросив усталым голосом, может ли она теперь говорить, объяснила, что Джон не позволил ей сформулировать подобные предложения, что он, как ей показалось, сдался, потерял надежду и желание бороться, да и времени совсем не осталось, самолет с Джоном на борту успеет приземлиться в Москве прежде, чем миграционная служба включит свой коммутатор, последние слова она произнесла почти шепотом. Но Гренс то ли не слушал, то ли отказывался понимать, он продолжал то просить, то уговаривать, пока не понял, что она права, что этими возможностями уже никогда не воспользоваться.

Он повернулся и посмотрел на Джона Шварца.

Тот словно сделался еще меньше.

Сжавшийся, с опущенной головой, словно болтающейся на шее, бледное лицо стало совсем серым, пустой взгляд; Джон как бы отгородился от всего, был где-то в другом месте. Он не промолвил ни слова, ничего не отразилось на его лице, когда они открыли камеру и попросили его надеть свою одежду и пройти с ними. Свен несколько раз пытался заговорить с ним — о том о сём, задавал вопросы, пытался добиться хоть какого-то отклика, но в ответ получал лишь молчание. Шварц на контакт не шел.

Они миновали длинный ряд такси, выстроившийся после того, как пассажиры утренних рейсов отправились на раннюю регистрацию. Усталые путешественники, выйдя из машин, выставили свои чемоданы прямо на проезжую часть перед главным входом, водитель полицейского микроавтобуса им сердито посигналил, и те, видя раскраску его машины, поспешно переместились с вещами на тротуар.

Микроавтобус проехал еще пару сотен метров вдоль терминала и остановился у решетчатых ворот в ограде в ожидании, пока мужчина в комбинезоне наземной службы их откроет. Наконец тот обернулся и, кивнув водителю, заглянул внутрь микроавтобуса, безуспешно пытаясь рассмотреть человека, которому был выделен такой спецтранспорт.

Ветер, казалось, совсем стих. Но на открытом пространстве все же дуло — несильно, но при почти минус двадцати не так много и требовалось для того, чтобы за короткую прогулку от микроавтобуса до самолета обжечь морозом незащищенные лица.

Эверт Гренс рассмотрел правительственный самолет, прежде чем направиться к нему.

Модель называлась «Гольфстрим», он был белоснежным и намного меньше, чем Гренс себе представлял. Его купили пять лет назад, как раз перед началом шведского председательства в ЕС, для быстрых перелетов ответственных лиц из одной европейской столицы в другую, формально самолет принадлежал военно-воздушным силам и вызвал немало воя, когда общественности стало известно, что за него было заплачено двести миллионов крон. Гренс знал, что теперь им регулярно пользуются правительство и королевская семья, и не сомневался, что теперь его впервые заправляют ради того, чтобы депортировать из страны человека, подозреваемого в тяжком преступлении.

Несколько работников аэропорта суетились на заасфальтированной площадке и дальше у взлетно-посадочной полосы, другие продолжали загружать чемоданы в багажное отделение самолета Мальмё-Авиашун, вылетавшего ранним рейсом на юг, и больше никого, никаких посторонних глаз. Но Свен Сундквист все же снял свою толстую зимнюю куртку и закрыл ею наручники, соединявшие его и Шварца: чем меньше привлекаешь внимания, тем лучше.

Внутри самолет оказался на удивление просторным. Пятнадцать пассажирских кресел, обтянутых мягкой белой кожей. Все расселись так же, как перед этим сидели в автобусе. Свен рядом со Шварцем, Эверт и Хермансон — сзади для присмотра. Четыре человека сидели рядом, в ожидании полета, который будет не очень долгим. Топливный бак самолета был достаточно вместителен, хватило бы и на перелет через Атлантику, а путь до Москвы не требовал промежуточной посадки.

Когда пилот завел моторы, Гренс наклонился вперед между сиденьями и попытался посмотреть на Шварца, обратился к нему, но не получил ответа. Приговоренный к смерти по-прежнему был отрешен и замкнут в себе, его поза явно говорила: этот человек отправляется в дальний путь.

После того как шведское телевидение в шесть утра передало десятиминутный сюжет о новостях минувшей ночи и раннего утра, Джон Мейер Фрай и его история приковали всеобщее внимание на целую неделю. Каждый выпуск новостей на шведском телевидении и радиоканалах, каждая новостная колонка в шведских газетах сообщали сведения о приговоренном к смерти американце, который совершил побег, а несколько лет спустя попал в тюрьму за нанесение тяжких телесных повреждений и теперь, с согласия шведского правительства, выдворялся из страны туда, где его ждет смертная казнь.

Несколько коротких интервью с комиссаром уголовной полиции открыли широкой публике те обстоятельства, которые немногочисленная группа лиц, принимавших решение, надеялась скрыть.

Винсенту Карлсону скоро исполнялось пятьдесят, но все, кто с ним встречался, не давали ему, несмотря на седину в темных волосах, больше тридцати пяти: в теле зрелого мужчины обитала душа мальчишки, устремленного в будущее. Когда Эверт Гренс позвонил ему среди ночи, во время подготовки к первому утреннему выпуску новостей, журналист сразу понял, что разговор будет важный. Обычно комиссар уголовной полиции Гренс лишь огрызался на журналистов и прятался от них до конца следствия, а потом позволял специально натасканному человеку из пресс-службы коротко ответить на вопросы. И то, что теперь сам он взял и позвонил и на условиях анонимности сообщил информацию, казалось столь же невероятным, как и те факты, о которых он рассказал.

Пресс-конференция в Русенбаде была назначена на половину восьмого.

Уже заранее стало ясно, что давление прессы с требованием немедленного ответа будет столь мощным, а количество журналистов, столпившихся с утра пораньше у входа в министерство иностранных дел, столь большим, что пресс-конференция станет единственно возможным решением.

Большой зал для пресс-конференций в правительственном здании был уже полон. Семнадцать рядов стульев, обтянутых синей материей, были заполнены журналистами — впереди фотокорреспонденты и операторы настраивали объективы над лесом микрофонов, в конце зала — звукооператоры судорожно проверяли записывающую аппаратуру, — звук, прорываясь сквозь гул голосов ста пятидесяти человек, отражался от холодных стен и замирал где-то у окна под потолком на высоте двенадцати метров.

Винсент Карлсон давно не вел репортажи с места событий, уже пару лет он работал редактором утренних новостей, что означало более удобный рабочий график и более высокий оклад, но также в некотором смысле и большую изоляцию от жизни за стенами просторного помещения новостной редакции, увешанного мониторами.