Ладинец - Лариса Шубникова

и не ответила, любовалась Павлушей своим ненаглядным, что стоял у хоромцев и сам смотрел на невесту свою раскрасивую. Еленка на тетку Светлану оглянулась, а та мужу улыбалась, да отрадно так, сердечно.

Елена едва ножкой не топнула! Ужель опять Власий правым вышел? Уж сколь раз упрекал, что все у нее не как у людей. Все вокруг довольные, одна она злобой тяготится. И все через него, через медведину косматую.

А меж тем Власий заговорил:

– Ворог-то дожидаться не станет, пока я всех обниму на прощание. Наскочет и разрешения не спросит, – голос-то маятливый, не радостный.

– Оно понятно, Власка. Токмо не по-людски, – увещевал дядька.

Еленка смотрела, как Власий с коня сошел, как вздохнул и шагнул к тетке Светлане:

– Прощай, Светлана Ивановна. Бог даст, свидимся еще, – обнял.

– Власушка, свидимся! Господь не оставит милостью своей, убережет в бою, вернет в дом отчий, – перекрестила.

– И тебе, дядька Петр, не хворать. Жди вестей, не забудь, об чем условились, – поклонился, а потом уж и к девушкам обернулся. – Прощайте, Елена Ефимовна, Оля.

Оленька очнулась да и поклонилась бояричу низехонько, а Елена как стояла столбом, так и осталась. Ни слова не смогла вымолвить, а все с того, что Власий и полвзгляда на нее не кинул. Хуже того, отворотился и пошел к Чубарому, что держал на поводу ближник его, рыжий Прошка. И навовсе уж ногу в стремя вдел, да Еленка не сдержалась:

– Власий Захарович, ничего не забыл, нет? – злилась, но крепилась. Голосок-то получился тихий, но ехидный до невозможности.

Взглядом буравила широкую спину боярича, а тот, будто почуял, выпрямился: шуба на плечах натянулась, кулаки сжались.

– Так вроде не беспамятливый, боярышня, – обернулся, да так глянул, что Еленка едва в сугроб не сверзилась, но глаз прятать не стала.

– Ой, ли? Так я напомню. Разговор к тебе есть. Дело невеликое, авось надолго не задержу, – и пошла со двора.

Услыхала, как Власий наново вздохнул и захрустел по снежку за ней. Обошла Проху, что сидел верхом и на боярышню глядел не отрываясь. Она и ему взгляд кинула. С того рыжий глаза выпучил, замер, и спустя малый миг поклонился, как смог. Коня развернул и бодро так потрусил к десятку Власову, что дожидался у поворота.

Шли, молчали, а как только скрылись с чужих-то глаз, так Еленка и высказала:

– Что ж проститься не захотел? Тяжко слово невесте кинуть? – стыдила, а все через обиду.

– Слово кинуть не тяжко, Елена. Тяжко разуметь, что его мимо ушей пропустят, – сунул руки за пояс, выпрямился и брови гнул сердито. – Тебе хоть тьму слов выдай, все одно, не впрок.

– Вон как? А, может, не те слова говоришь, а, Власий? – обиделась, отругивалась по привычке.

– Я не те говорю? Я?! А про себя-то не подумала так? Опять я виноватый, да? Чую, начнется сей миг. И медведина, и кочет, и иная нечисть. Давай нето, говори. Уж дюже соскучился я по ругани.

Еленка уж и рот открыла лаяться, но замерла. Разумела, что виноватый тут вовсе не Власий, а она сама. С того потупилась, завздыхала, но не смолчала:

– Для тебя наряжалась, Влас. Косу плела, лентой перетягивала. Очелье новое вздела. А ты и не заметил меня совсем… – сказала, а уж потом поняла, что само с языка соскочило. Жалостное, до того девичье, что сама себе подивилась.

Зарумянилась стыдливо, и не сразу решилась на Власия глянуть, а когда посмотрела… Батюшки! Тот брови высоко вознес, едва рот не открыл и шапку не уронил с головы. Но себя сдержал, уставился недоверчиво и опасливо:

– Всякий раз, когда ты ласковой становишься, беда является. Я еще помню, как ты рыдала в Любимовке, жалела меня, а потом в скит сбежала. Говори, не томи! Что опять удумала, окаянная?!

Глава 27

Ярился Власий, зверем смотрел на Рябинку, но и пугался. Что скажет окаянная? Что учудит? Опять ловить ветра в поле, наново уговаривать? Мыслишки-то разные крутились в горячей головушке, но промеж них самой яркой была та, что шептала о любой. За нее и уцепился боярич, ею наполнился и остыл скоро.

Головой тряхнул и посмотрел на Елену инако, вовсе не так, как малое время назад, когда вздумал ругать девушку. Та отступила на шаг, стояла, будто потерянная, все не могла руки пристроить: то принималась косу теребить, то за спину прятала. А потом вздохнула тяжко и стянула с гладкого лба богатое боярское очелье. Пригладила пальцами, да и бросила в снег.

– Видно не девица я, Влас. Да и не человек вовсе, а зверушка дикая. Ежели уж у жениха веры ко мне нет, так и… – помолчала. – Прости, задержала без причины. Дай тебе бог на много лет. Молиться стану, чтоб ворог тебя не настиг, жизни не лишил. Чтоб целый ты был, невредимый. Спаси тя за все. Легкий путь, Влас. Ты не сочти за труд, пришли весть, когда уж нам с братом в Зотовку трогаться. И лихом не поминай. Хотела б я сказать, что норов мой всему бедой, но я ж говорю, я делаю, а стало быть, и вина моя. Слово твое тебе возвращаю, ты не тяготись. Не судьба, видать, нам сладить. То я бранюсь, то ты кричишь.

Власий только и успел подумать, что вот та беда, которую он сам и накликал, а уж потом окатило холодком промеж лопаток, защемило в груди. Глядел на Еленку, что поклонилась низко и повернулась идти к домку. Кидаться за ней не стал, разумел, что силой не удержит, а вот слова сами на язык вскочили:

– Не за наряды полюбил, Рябинка, не за очелья шитые. Помню, как в Шалковском лесу ты шла промеж деревьев, будто сияла. Мыслю, что в тот миг я и ослеп… Да нет, не ослеп, прозрел. Иным и богатые одежки не надобны, чтоб краше быть. Ты хоть в дерюгу завернись, а все одно, сиять-то не перестанешь. А вздумай ты золотом себя увесить с ног до макушки, так и оно глиной будет видеться, все ты заслонишь. Чай под шелком драгоценным не спрячешь ни сердца горячего,