Дочь короля - Обри Давид-Шапи

По случаю своей коронации Анна Бретонская во второй раз въехала в Париж, сопровождаемая "дочерью Франции [мадам герцогиней Бурбонской] одетой в чёрную бархатную ливрею", ехавшей в запряженной двумя лошадьми карете и окруженной двумя пажами, одетыми во все чёрное[309]. Тот же порядок сохранялся и во время торжественного ужина, где королева восседала на троне, покрытом золотой тканью, с "мадам герцогиней Бурбонской в качестве её компаньонки"[310].

Только после коронации Франциска I в конце января 1515 года, Анне пришлось считаться с матерью нового государя, Луизой Савойской, стремившейся к первенству и не собиравшейся уступать женщине, воспитавшей её при французском дворе. Но в 1516 году, когда королева Клод торжественно въехала в Лион, мантуанский посол заметил, что герцогиня Бурбонская при дворе пользуется высочайшими почестями:

Я не могу умолчать о великой чести, оказанной всем двором Франции мадам Бурбонской[311].

Почести и подарки

Как дочь короля Франции и герцогиня Бурбонская Анна удостаивалась особых почестей и множества роскошных подарков, которые она получала от городов и поселков во время своих путешествий. "Дарение подарков обуславливало ожидание идеальных отношений"[312] и происходило из подношения божествам подразумевающим взаимность, которая, по словам Аристотеля, определяет любой подарок. В политике подарки были явлением обычным, так, города старались завоевать дружбу и покровительство короля, его родственников и приближенных, чтобы получить от них обязательство взаимности.

С 1483 года эти подарки подчеркивали исключительное положение принцессы Анны, единственной дамы в королевстве, получившей их в таком количестве. Такие дарения были призваны задобрить женщину, чью благосклонность городская элита надеялась заполучить в рамках политического сотрудничества. Горожане видели в ней посредника в отношениях с Карлом VIII. Эта практика явно предполагала обмен подарками, что само по себе оправдывало высокую стоимость подношений, тем более что Анна считала делом чести вознаграждать верных людей.

Все внимание было сосредоточено на её персоне, сочетавшей в себе символическую власть дочери короля и реальную власть государственного деятеля. Пожертвования городов воздавали ей почести как воплощению политической и символической власти. Ещё до смерти Людовика XI города, через которые она проезжала по случаю приезда во Францию юной Маргариты Австрийской, прислали ей подарки. В счетах города Амьен перечислены расходы, понесенные в связи с этими подарками. Так, 12 ливров и 12 су было уплачено гончару, а трактирщику за "кларет, вермейль и другие вина" город заплатил 80 экю золотом[313]. Не отставал и город Париж.

Жан Фулькар, прокурор Реймского эшевенажа[314], составил "декларацию даров, которые должны были быть сделаны во время коронации" Карла VIII в Реймсе в 1484 году. В ней принцесса Анна названа первой и самой знатной, опередив принцев крови, дворян и высших чиновников королевства, прибытие которых ожидалось. "Мадам де Божё" была предложена "прекрасная скатерть, пунш белого вина и два пунша кларета", в то время как герцоги Орлеанский, Бурбонский, Алансонский, Лотарингский и их супруги получили всего по два пунша вина. Превосходила ли Анна всех этих принцев и государственных служащих в достоинстве и власти? Несомненно, ведь ей было уделено особое внимание. Реймсский хронист рассказывает, что "в среду 26-го числа дворецкий короля прибывший в этот город, чтобы приготовить коронационный пир, также попросил приготовить комнаты для мадам де Божё, которая должна была проживать в том же дворце, что и король". Одновременно с преподнесением подарков эшевены Реймса сообщили Анне о своих просьбах к королю, надеясь, что посредством своих подношений они найдут благосклонное ухо, которое будет за них ходатайствовать.

Подарок принцессе в знак благодарности за её благосклонность и посредничество в отношениях с королем, представлял собой две дюжины прекрасных салфеток и скатерть, усыпанную флер-де-лис, которые Анна "приняла с радостью"[315]. Геральдические лилии, вышитые на скатерти, подаренной Анне, красноречиво символизировали её статус дочери короля Франции и жители Реймса умело использовали эту, столь дорогую для принцессы, символику.

Таким образом, Анну чествовали многие города королевства, с которыми она с 1484 года установила тесную связь, причём эти почести имели как политическое, так и церемониальное значение. В своих Мемуарах Жан Фулькар сообщает, что 2 июля 1486 года "скатерть стоимостью 30 экю и две дюжины салфеток стоимостью 30 экю были куплены и отправлены мадам де Божё […] для того, чтобы отправлять необходимые дела при дворе"[316].

Со временем стоимость подарков только возрастала и прежде всего, тех, что дарила сама принцесса, что служило эталоном для людей, стремившихся ей подражать. В королевстве велись настоящие дебаты о том, какие почести полагаются принцессам. Именно поэтому, когда в 1517 году готовился въезд в Париж Клод Французской в сопровождении матери короля Луизы Савойской, эшевены, собравшиеся в городской ратуше, решили преподнести ей подарок такой же стоимости, как и тот, что ранее был вручен принцессе Анне:

Было принято решение и постановлено, что подарок города вышеупомянутой даме в виде посуды достигнет стоимости в 2.500 турских ливров или около того, и что это может принести городу гораздо больше пользы в некоторых его делах, которые могут возникнуть, чем вышеупомянутая сумма. А поскольку со времен короля Людовика XI в городе сохранился счет о подарке мадам Анне, герцогине Бурбонской, в размере упомянутой суммы, это представляется довольно похожим случаем[317].

Так принцесса Анна послужила образцом и эталоном для тех, кто сменил её во главе государства.

Эти подарки льстили гордости принцессы, она придавала им большое значение и даже в случае необходимости могла их потребовать. Например, к "золотой посуде", которая обошлась городу Лиону в 1.678 ливров, она затребовала фонтан из белого мрамора, купленный у флорентийского банкира Каппони за 2.500 ливров[318], что свидетельствует о её вкусе к роскоши и интересе к итальянскому искусству. В 1489 году она без колебаний попросила Лоренцо Медичи прислать ей жирафа, полученного им самим в подарок от египетского султана и привлекшего внимание всей Флоренции, "ибо это животное мира, которое [она] больше всего хотела увидеть"[319]. Помимо простого тщеславия, присутствие жирафа в её садах в Мулене, несомненно, свидетельствовало о прекрасных отношениях с Медичи, чья власть в то время распространялась на обширные территории. Стремление Анны к почестям и прерогативам было ненасытным, так как они должны были отражать её величие как дочери короля Франции и правительницы государства.

Как мы уже упоминали, при первом въезде в Париж в 1483 году дочь Людовика XI высказала, мягко говоря, необычную просьбу, затребовав у Парламента право на освобождение заключенных — прерогатива, обычно предоставлявшаяся только королеве. Хотя принцесса и получила отказ, тем не менее, этот эпизод свидетельствует о её притязаниях, ещё до смерти отца, поддержавшего дочь в этом начинании. Хотя Анну должна была встречать простая делегация Парламента, именно сам Людовик XI потребовал для