Сын аккордеониста - Бернардо Ачага

Завсегдатаи субботних вечеринок заметили, что дон Педро теперь говорит на другие темы, но отнесли эти перемены за счет изменения политической ситуации, которая в том 1936 году после выборов была неважной и с каждым разом становилась все хуже и хуже. В разговорах на террасе теперь вместо далеких неизвестных американских названий звучали имена тогдашних политиков: Алькала Самора, Прието, Маура, Агирре, Асанья, Ларго Кабальеро. Когда однажды на закате жаркого дня середины июля жабы принялись петь, дон Педро уселся со своей сигарой на скамейку смотровой площадки и опасливо прислушался. Что же такое они говорят после долгого времени, прошедшего без воспоминаний? Вин-ни-пег! Вин-ни-пег! Вин-ни-пег! – упрямо ответили ему жабы. Дону Педро это пение показалось тягостным, как никогда, и, одолеваемый мрачными мыслями, он удалился в свою комнату в отеле.

Несколько дней спустя – 18 июля – весы в ванной комнате показали 117,2, самый низкий вес за долгое время, и, записывая число на стене, он подумал, что в следующую субботу он снова отпустит одну из своих шуточек. Усядется перед своими друзьями на террасе и скажет им: «117,2! Я потерял три килограмма! Если дело так пойдет и дальше, мне придется шить новую одежду». Он уже принял решение, когда с террасы до него долетели крики, заставившие его выглянуть в окно. Это был дон Мигель, один из учителей. Он приехал в гостиницу на велосипеде и казался очень бледным. «Дон Педро, армия восстала!» – крикнул он. Тот вначале не понял истинного значения этих слов. «В Испании война, дон Педро!» – снова закричал дон Мигель. «Ну, что же теперь поделаешь!» – воскликнул дон Педро. Он был в полной растерянности. «Нам надо как можно скорее уезжать. Мы, республиканцы, в опасности». – «И здесь тоже, дон Мигель?» Учитель показал на холм в глубине долины. «Мятежники вон там. Целый батальон направляется сюда из Наварры».

На протяжении своей жизни дон Педро не раз оказывался в сложных ситуациях. Однажды, направляясь в Принс-Руперт с одним своим товарищем из Астурии, он чуть не замерз, попав в снежную бурю, и он никогда не забудет то счастливое мгновение, когда они разглядели в снегу какую-то хижину, и то, что они обнаружили, войдя в нее: множество мужчин сидели вокруг печки и внимательно слушали старика, который читал им Библию. Но в тот день 18 июля 1936 года, после того как учитель со своим велосипедом исчез из виду, им овладел неведомый ему доселе страх. В снежных степях неподалеку от Принс-Руперта у него в голове был образ хижины, теплого убежища, полного друзей, – именно то, что он в конце концов и обнаружил, – и этот образ соответствовал целому миру или, если быть точнее, всему хорошему в мире. Напротив, те образы, которые теперь приходили ему в голову, были порождением страха, и особенно один из них: воспоминание о банкете, который устроили в отеле, когда республиканцы победили на выборах: банкете, организованном и оплаченном им, как поспешил напомнить ему внутренний голос. Этот банальный факт со всей определенностью соотносил его с одной из сторон.

Были моменты, когда, обдумывая свое положение, он приходил к мысли, что убежать в Бильбао было совсем несложно; но в начале августа фронт приблизился к Обабе, и некоторые отрезки пути стали опасными. Кроме того, радио сил, выступавших против Республики, не уставало повторять, что все, кто убежит из мест своего проживания, будут считаться преступниками и расстреляны на месте. В конце концов как он, так и учителя Бернардино и Маурисио решили остаться. «Мы никому ничего плохого не сделали. С нами ничего не случится», – сказал Бернардино, когда друзья собрались, чтобы обсудить ситуацию. Что касается дона Мигеля, более остальных замешанного в политических делах, то он оставался верен своей идее. Он рискнет, попытается добраться до Бильбао. Его жена уже должна быть там. «В городе у нас родственники, – и мы найдем где поселиться». Дон Педро хлопнул его по спине: «Видишь? Мужчина должен жениться! А не так, как я. Мне некуда было бы пойти, даже если бы я сумел благополучно добраться до Бильбао». – «Хотите поехать к нам, дон Педро? – предложил ему Бернардино. – Наш малыш Сесар в Сарагосе у моей сестры, и у нас есть свободная комната». Дон Педро ответил патетически: «Шахтер не должен покидать шахту, Бернардино». Он хотел добавить еще в виде шутки: «Не должен покидать шахту и особенно весы». Но ему не хватило Духу, и он промолчал.

Это были длинные дни. Дон Педро ложился спать совершенно без сил. Закрыв глаза, он принимался размышлять и говорил сам себе: «Это похоже на злую шутку». Дело в том, что война противоречила всему, о чем он мечтал в Америке. Находясь вдали, он мечтал о гостеприимном крае с маленькими реками и зелеными горами, подобном тому, который он знал, будучи ребенком. А вместо этого ему предлагали грохот пушек и гул немецких самолетов, прилетавших бомбить Бильбао.

Дон Педро жаждал большего чуда, чем то, что сотворил Иешуа: он хотел не только остановить ход солнца и луны, но и повернуть его вспять. Чтобы вернулось семнадцатое июля. В крайнем случае, восемнадцатое. Потому что восемнадцатое, день, когда разразилась война, ему бы еще подошло. Он бы уехал во Францию. Ведь Франция так близко! Пересечь границу даже пешком было делом нескольких часов. Он раскаивался, что не отправился во Францию сразу же после того, как дон Мигель принес ему известие о войне.

Первое, что делали силы, враждебные Республике, как только они освобождали какой-нибудь населенный пункт, это приводили священника, чтобы тот отслужил в церкви мессу, словно они боялись, что во время правления республиканцев в ней обосновался дьявол. В Обабе они хотели сделать то же самое, едва только им удалось войти в здание городского совета и произвести смену знамени. Но батальон наваррских интегристов прибыл десятого августа в одиннадцать утра, а несколькими часами раньше убегавшие ополченцы расстреляли прямо у портика здания совета старого городского священника и крестьянина, который должен был занять пост алькальда. Капитан Дегрела, командовавший батальоном, решил отложить религиозный акт и произвести репрессии. И через сутки еще семь человек, отобранных фашистами городка, лежали у того же портика.

«Вы кажетесь не слишком богобоязненным человеком», – сказал капитан Дегрела юноше, возглавлявшему фашистов Обабы. Он видел, как тот добил из своего оружия двоих из расстрелянных «Я страшусь только Его», – ответил молодой человек. «С кем вы? С фалангистами?» – спросил военный, глядя на его волнистые напомаженные и зачесанные назад волосы. «Я за Армию, вот и все». Его манера говорить свидетельствовала об определенной культуре, и капитан Дегрела предположил-, что он, возможно, обучался в семинарии, единственной «высшей школе», куда имели доступ молодые люди из провинции. «Не люблю лести. Если бы вы действительно уважали Армию, вы надели бы солдатскую форму», – сухо сказал он. «Если бы я родился не в бедной семье из Обабы, я, может быть, стал бы военным получше вас», – бросил в ответ юноша, не отводя взгляда.

Капитан какое-то время молчал, держа руки за спиной. «Как вас зовут?» – спросил он затем у парня. «Марселино». Позднее он узнал, что в городке его звали Берлино, потому что он в свое время посетил столицу Германии, посмотрев в кинематографе репортаж о немецкой Национал-социалистической партии. «Хорошо, Марселино. А теперь вы должны оказать мне любезность. Отыщите где угодно священника. Нужно отслужить мессу в церкви». – «Вот он, перед вами», – ответил Марселино, указывая на брата Виктора. Одетый в сутану, с пистолетом за поясом, брат Виктор с криками рыскал среди расстрелянных: «Здесь не все!» – «Его зовут брат Виктор», – сообщил Марселино. «Приведите его», – сказал капитан.

Священник был разгорячен, его сутана пропахла потом. «Брат Виктор, – спокойно сказал ему капитан. – Я не желаю видеть вас с пистолетом. Знаю что есть военные, которые допускают это, но только не я. Место священников – в церкви, солдат – в окопах. Так хочет Бог, я в этом убежден. Будьте добры, отдайте оружие Марселино и отправляйтесь служить мессу». Брат Виктор сурово ответил ему: «Мне будет спокойнее, если вы пообещаете, что начатое будет завершено». Молодой Марселино вытащил у него из-за пояса пистолет. «Что вы хотите сказать?» – спросил его капитан. «Здесь не все! Здесь нет самых худших!» – провизжал священник. Затем произнес имя дона Педро. «Если хотите знать, он масон». – «А вам знаком этот дон Педро?» – спросил капитан Марселино. Парень кивнул. «Постарайтесь, чтобы служба была красивой», – на прощание попросил капитан брата Виктора.

«У меня есть друг-аккордеонист, – объяснил Марселино капитану. – И с органом он неплохо справляется. Могу его известить, если хотите». – «Так кто этот дон Педро?» – спросил капитан, не обращая внимания на предложение. «Очень толстый господин, который несколько лет провел в Америке. В городке говорят, что каждое утро он записывает свой вес на стене ванной комнаты», – ответил Марселино. «Гомик?» – «Меня бы это не удивило». – «Вы согласны с тем, что сказал священник?» – «Он отдал свой голос за республиканцев, в этом нет никакого сомнения. Когда они победили на муниципальных выборах, то сие событие отмечали в его гостинице. И эти все там были». Молодой Марселино взглянул в сторону расстрелянных. Группа солдат укладывала трупы на грузовик. «Вы очень хорошо информированы. Поздравляю вас». Впервые с начала разговора молодой Марселино улыбнулся, выразив этим капитану благодарность за комплимент. «Я сказал вам, что у меня есть друг, который играет на аккордеоне. Это он играл на том празднике». – «Если я правильно вас понял, этот американский гомик – владелец гостиницы», – продолжал капитан. «Недавно построенной, очень хорошей. В трех километрах от городка, на склоне вон той горы. Не могу сказать, сколько там комнат, но не меньше тридцати. И кафе. Он назвал ее отель «Аляска». – «Если он гомик, можно предположить, что у него нет семьи, правда?» – «Насколько мне известно, нет».