Ответы на вопросы православной молодёжи - диакон Андрей Кураев

У Иоанна Лествичника есть упоминание о людях, которые «одержимы бесом печали» (Лествица 5,29). А преподобный Серафим Саровский говорил, что «Как больной виден по цвету лица, так обладаемый страстию обличается от печали»[146].

Я помню, когда был еще семинаристом, то водил экскурсии по Троице-Сергиевой лавре. Официальные светские экскурсоводы рассказывали историю монастыря так, как будто это была история какого-то строительного треста: «Этот храм построен тогда-то; высота колокольни такая-то». Я же старался познакомить именно с монастырем, с людьми. И в конце такого дня я потом не раз спрашивал своих гостей: «Скажите, а что для вас было самым неожиданным из того, что вы сегодня увидели и услышали?» И очень многие люди по раздумьи отвечали мне так: «А знаешь, самым неожиданным оказалось то, что монахи — это, оказывается, радостные люди».

В те времена, когда я учился в семинарии, это действительно было уникальнейшее место на земле по концентрации счастливых людей на квадратный километр территории. Такая светлая, спокойная радость была в тогдашних монахах…

Но почему же сегодня уставным выражением лица у слишком заметной части наших прихожан считаются тоскливые глаза бассет-хаунда? Знаете такую собачку с вечно-грустными большими еврейскими газами?

Но отчего-то в 90-х годах, на исходе XX столетия, уже выйдя из полосы гонений, мы где-то потеряли православие. Произошла революция унылых пессимистов. «Феррапонтов» дух явно оттеснил дух «зосимов» (это если говорить терминами «Братьев Карамазовых»). Серафимово православие, умеющее радоваться Богу, Пасхе и человеку, стало редкостью. Сегодня, заходя в новый монастырь я прежде всего заглядываю в глаза монахам. И вот если я вижу в глазах застывшую мировую печаль — все, я понимаю, что в этой обители не обнадеживают, а пугают. О таких монастырях приходские священники, напутствуя туда своих прихожан на паломничество, предупреждают: к святыням приложись, а монахов не слушай!

А кому же в этом мире и радоваться, как не христианам!

В декабре 2003 года в Саратове на улице подходит ко мне женщина с 10-летним мальчиком. Женщина завернута в три платка, глаза тоскливые. «Батюшка, благословите меня сына на отчитку в монастырь отвезти!». Мальчик тоже стоит вполне усмирённый и грустный… А что, — спрашиваю в ответ, у него разве есть признаки одержимости? Он лает при чтении Евангелия, кусает священников?.. То, что он не всегда Вам послушен, есть признак его роста, а не его бесноватости. Нагибаюсь к ребенку и шепчу ему: «я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты мне ответь на нее, ладно?». Получив молчаливый кивок, говорю: «Христос Воскресе!». Замоленное дитё шепчет еле слышно и заученно: «Воистину воскресе…». Не, говорю, так не годится. Давай громко! На четвертой попытке мальчик уже на всю улицу прокричал «Воистину воскресе!» и… рассмеялся. Всё — это снова нормальный ребенок, сбросивший с себя искусственную кожу преждевременного исихазма.

А весной 2002 года в казанском Раифском монастыре я, напротив, увидел совершенно счастливого человека. Это был пятилетний мальчик, подобранный монахами: он лежал на вокзале в коробке из-под обуви. Ну так вот, мы посмотрели друг другу в глаза, и этот счастливый Кирюша вздыхает и шепчет: «Хочешь, я тебе покажу самое дорогое, что у меня есть?». И показывает зимние сапожки, которые ему подарили монахи: первая в жизни вещь, ему подаренная! Причем он хохочет от счастья, ну и я с ним. Не в сапожках же дело, понимаете. Просто климат жизни в этом монастыре — он хороший. Там люди интересны друг другу и друг другу радостны.

Это же критерий душевного и духовного здоровья: уметь замечать доброе и быть благодарным за него.

Но войдите с видеокамерой в обычный наш храм и снимите полиелей в субботу вечером. Праздник. Хор гремит «хвалите имя Господне». Снимите лица прихожан, потом посмотрите эту запись без звука. Покажите эту картинку любому стороннему человеку (а лучше светскому психиатру) и спросите — чем, по-Вашему, занимаются эти люди? Радуются они, ликуют или же унывают и скорбят? Или попробуйте наложить туда другой звук, скажем, из мира Великого поста: «на реках Вавилонских тамо седахом и плакахом». В каком случае будет большее соответствие видеоряда и саунда?

Люди видт эту нашу показную нераствореную скорбь — и потому обходят наши храмы стороной. Мы в меньшинстве потому, что люди не хотят перенимать наши лица и наши глаза.

Один из знаков катастрофы, которая с нами произошла, это революция в национальном костюме, в церковном костюме (национальный костюм и церковное платье для меня одно и то же, ибо с нацией можно встретиться только в храме, а не в метро). Если в XIX веке женщины одевали в храм самые яркие платья, то сегодня, напротив, черно-коричневые тона. А где знаменитые «белые платочки»? Сравните фотографии церковных служб сорокалетней давности и современную картину. Именно белых платочков очень мало. Темные цвета стали преобладающими. Верный знак перемены религиозной психологии.

Это означает, что ушла культура праздника. И это катастрофа, не меньшая, чем демографическая или дикий рост абортов. Ушло радостное переживание народом своей веры. Это ли не катастрофа? «И дам этому народу сердце, иссушенное печалью, взор унылый и потухший, душу, снедаемую скорбью…» (Втор. 28, 65; перевод с греческого[147]).

Так что же мы черпаем из нашей веры — скорбь или радость? Право-славящие мы или право-скулящие? Мне очень дорог такой рассказ из древнего патерика. Два молодых послушника пошли в город, там нагрешили, возвращаются в монастырь, и каются. Старцы определяют епитимью, каждого запирают в отдельной келье: кайтесь, молитесь. Через неделю открывают дверь первого монаха. Он выходит весь исхудавший, покрасневшие глаза, бледные щеки. Спрашивают его: «Что ты делал в эти дни?» «Я каялся и молил Господа простить мой грех». Старцы говорят: «хорошо» и открывают вторую келью. Второй монах выходит румяный, веселый. Спрашивают: «А ты что делал в эти дни?» — «Я молился и благодарил Бога за то, что Он простил мне мой грех». Старцы посовещались и сказали: «Оба пути равно хороши»[148].

Понимаете, это ведь вид духовной болезни, когда мы, слишком много помня о своих грехах, забываем о Боге. Это тоже идол — постоянная медитация о себе (пусть даже осудительная медитация на тему «какая я сволочь»). Да подожди, ведь ты к Богу молишься. Здесь нужно какое-то равновесие между тем и другим, между знанием своего греха и стремлением прочь от него — к Богу. Ведь не случайно в период Великого поста, в первые дни особенно, и в наших молитвах, и в наших храмах царит радостная атмосфера. Наш суточный круг молитв полон покаяния. Но вот начинается литургия — и покаяние оставляется за ее порогом. Все литургические молитвы — светлые: «Благослови, душе моя, Господа… Хвали, душе моя, Господа». Точно также осаживается покаяние в личных грехах накануне Страстной Седмицы и Пасхи. За неделю до Пасхи прекращается великопостная покаянная молитва Ефрема Сирина, отменяются земные поклоны. Теперь ты должен вспоминать уже не свое прошлое, а путь твоего Спасителя.

Радостопечалие (есть такое дивное церковно-славянское слово) — это и есть квинтэссенция православия. Радость без печали — это баптисты и харизматы, которых народ уже прозвал «халлилуями». Печаль без радости — это шизофрения. А православие не то и не другое. Православие — это радость со слезами на глазах. Люди не должны превращаться в какие-то мутные стеклышки, не способные отразить Свет Господа.

Вот что нужно прежде всего восстановить в нашей церковной жизни — чтобы не отпугивать детей. Нормальную православную жизнь. Такую жизнь, чтобы все остальные нам просто завидовали: «ну, почему они такие радостные?»… Я проповедую церковную контрреволюцию — возврат к серафимову православию, к православию радости.

И в семьях и в школах звучит один и тот же вопрос: как сделать, чтобы сын или дочь пришли в храм. А ответ очевиден: верьте так, живите сами так, чтобы ваши родные неверы вам завидовали. Чтобы на вашем примере видели, что вера — это крылья, повод для полета, а не горб за спиной, который давит к земле.

Представляете, у церковной бабушки вырос неверующий внук. И вот в воскресный полдень этот оболтус еле-еле — после трудовой дискотечной ночи — вытаскивает себя из постели. У него всё плохо: и сил нет, и голову мутит, и воспоминания о вчерашнем нерадостные, а мысли о недалеком понедельнике вообще самые мрачные… И тут вдруг распахивается дверь — и в дом влетает радостная бабушка, вернувшаяся с Литургии. Представляете его реакцию: «Слушай, ба, а куда это ты с утра пораньше смоталась? И вообще, признайся, блин, чем ты колешься, что такая радостная ходишь!».

А если мы будем угрюмничать — глазки в пол, все нельзя, «как батюшка благословит», «спаси вас Господи» — то конечно, люди будут уходить куда угодно мимо такого православия.