День саранчи - Никита Велиханов

Атака будет короткой и страшной. И пережить ее не суждено никому из беглецов. Даже если Колеснику захочется теперь оставить ее в живых, чтобы выпытать из нее необходимые ему техники, он свою свору остановить уже не сможет. Слишком раскочегарил. Ну что ж. Может, оно и к лучшему. Виталий уже наверняка во всем разобрался. И сообщил по инстанции. Так или иначе, Колеснику крышка. Не сегодня, так через неделю, когда Борисов успеет развернуться на чуть более высоком уровне.

Потом у нее в памяти всплывали только отдельные разрозненные куски, одинаково окрашенные все в те же призрачные лунные тона. Движение слитной звериной массы, со всех сторон сразу. Визг, рев и вой, и хищение звериных тел, в самом центре которого она оказалась и тоже наносит удары невесть откуда взявшейся в руке дубинкой. И рядом с ней орудует точно такой же дубинкой окровавленный Ренат с совершенно безумными глазами и с оскаленным ртом.

Потом — удивление, что она еще жива и бой еще продолжается. Собаки дерутся с собаками, кабанами и волками: это понятно. Но непонятно, почему они дерутся так долго. Ту дюжину псов, которая пришла с ними и которую Витек выстроил перед боем в ощетинившийся ненавистью полукруг, давно уже должны были смять и раздавить. Потом до нее доходит, что псов, которые бьются к ней спиной и прикрывают ее со всех сторон; не десять и даже не двадцать, а много больше. А потом она замечает выплывающий откуда-то сбоку плотный — на сей раз собачий — клин, на острие которого клацает направо и налево страшными челюстями могучая трехголовая собака. Вот, значит, как — проносится у нее в голове. Ум хорошо, а три — хуже. Слишком самостоятельно думают. И принимают гибельные для себя решения. Потому что волна ненависти вокруг не ослабевает. Потому что даже при том, что Цербер привел им на помощь всю свою стаю, на каждую «нашу» собаку приходится по две, по три чужих. Не считая волков. Не считая кабанов, крыс — и кто там у него еще в запасе.

Потом она услышала где-то на севере взрывы гранат— один, другой, третий. Потом, с перерывом, еще три. И следом заработал автомат. И тут у нее навернулись слезы. Потому что автомат был один. Значит, полез-таки. Один полез. Отзвонился Борисову, сбросил все данные, экипировался по полной и пошел умирать за компанию. Идиот чертов...

Последнее, что она еще помнила — как выдавливает глаза впившемуся ей в ногу волку, и как падает на другого волка Ренат, вцепившись одной рукой ему в горло, а другой заталкивает — чуть не по локоть — в пасть перехваченный у корня волчий язык. И как звучат где- то, совсем неподалеку, одиночные пистолетные выстрелы. Еще звучат...

***

— Так как же тебе все-таки удалось нас вытащить?

— А мне и не удалось. Вернее, удалось, но не мне.

— А кому?

— Да, понимаешь, я, когда уже все передал и совсем собрался, решил попробовать поставить астом — вдруг, думаю, до тебя докричусь. Или хотя бы нащупаю, где вы есть.

— И как, удачно?

— Как выяснилось, даже слишком. Поставил это я астом и вдруг вижу там что-то знакомое. Чуть не за ближайшим кустом. А я уже в это время в лес бежал, кстати. С выкладкой настолько полной, что, наверное, на всех колесниковских друзей хватило бы, если экономно распределять.

— И что такое ты там увидел?

— Не что, а кого. Знаешь, большую такую белую обезьяну...

— Врешь!

— Зуб даю. Я сам чуть на месте не рухнул. Думаю, эх ни фига ж себе! Если Колесник и с этими договорился, то все, кранты. Тогда и Борисов ничего не сможет. И никто ничего не сможет. Потому что они, конечно, Колесника используют, чтобы нам хребет сломать. А потом раздавят и Колесника со всем его вшивым воинством. Но — сама понимаешь, думаю я все это не вслух. Буквами думаю, чтобы йеть не прочел.

— А он?

— А он, как выясняется, и не думал от меня прятаться. И тут же начинает со мной в этом моем астоме переговариваться. И выясняется, Иришка, что им эта ситуация тоже давно не нравится. Местным, в смысле, йетям. Потому что тут, как оказалось, живет довольно крупная община болотников. Так вот, она им не нравится настолько, что они уже связались по этому поводу со всей своей братвой. Фэйри в это дело впутывать почему-то не стали. Он мне пытался объяснить, но ты же знаешь, как у меня с астомом. Короче говоря, они решили так: то, что делает Колесник, это нечто вроде раковой опухоли. Когда нормальные с виду клетки начинают размножаться с невероятной скоростью и приобретают при этом несколько иные, отличные от обычных качества. И угрожают существованию всего организма в целом. Этакая биолектика наоборот. Колесник за что боролся, на то и напоролся. И кроме него оказались у природы ревнители. Которым захотелось защитить ее от излишне рьяных защитников. — Так вот, кроме того, что они давно уже планировали акцию против Колесника и его партизанской братии, они еще и снабжали всех заинтересованных участников процесса — своих, разумеется, — оперативной информацией. И когда Колесник взял в плен лейтенанта Ирину Рубцову и задумал над ней надругаться, слух об этом прошел по всей Руси великой. И узнал об этом всяк сущий в ней йетюк. А дальше — угадай с трех раз, в которой из колоний йети этой новостью заинтересовались сильнее всего?

— Угадала с первого.

— Я почему-то так и думал. Так вот, они попросили у братьев-фэйри разрешения воспользоваться их, фэйрячими, телепортерами. И прислали сюда целую зондеркоманду. Это если не считать той, которая была уже к этому времени сформирована в местном обезьяннике. А этот придорожный йети как раз и был послан, чтобы меня перехватить. Чтобы я не пер поперед батьки в пекло, не лез на рожон — ну и так далее.

— Но, судя по тому, что я слышала...

— Ну, да, конечно. Стану я слушать какую-то инопланетную мартышку. Голова-то умная. Два верхних образования, не считая всякой прочей мелочи. Ну я и рванул. А когда ввязался, поздно уже было лазаря петь. Да, к тому же, у меня поначалу не так уж и плохо получалось. Я ведь к ним в тыл вышел, где они меня совсем не ждали. И кабанятника их, мальчонка такой белобрысенький, вырубил так, что он,