Привет, красавица - Наполитано Энн

Уильям качнул головой. Он женился из страха — боялся, что сам не одолеет взрослую жизнь. В Джулии он искал скорее родителя, а не партнера по жизни. Стыдно, но это правда.

— Я не надеялась встретить такого человека, как мой отец, который меня по-настоящему поймет. Который бы увидел, как я смотрю на мир, понял, что значат для меня книги, образ моих мыслей. Человека, который разглядел бы лучшую версию меня и заставил бы поверить, что я смогу стать такой. — Сильвия заморгала, словно сдерживая слезы, и сжала кулаки. — Я сочла, что такая любовь — сказка и такого человека не существует. Значит, нужно радоваться, что мечта все-таки была, а я могу спокойно жить со своими сестрами. — Она пристально смотрела на Уильяма, и он понял, что пропал. Он не мог сдвинуться с места — его охватил огонь.

— Я вижу тебя всю, — едва слышно сказал он.

— Я знаю. Поняла, что есть такой человек, когда прочла твою рукопись. И когда держала тебя за руку.

Уильям вспомнил слова Эмелин «Я влюбилась».

— Это невозможно, Сильвия. — На этот раз голос его прозвучал твердо — он должен все прояснить, вырваться из самого центра полыхающего огня.

«Я был женат на твоей сестре», — подумал Уильям. Лучше бы он не встречался с Джулией Падавано на университетском дворе, прошел бы мимо, оставив ее в покое. Уже тогда он понимал, что с ним что-то не так, только не знал, что именно и что с этим делать. Восемнадцатилетняя Джулия возникла, как путеводная звезда, и он воспользовался ее светом, чтобы разглядеть дорогу перед собой.

— Я могу уехать из Чикаго, — произнес Уильям, но, еще не договорив фразу, понял: если он покинет сестер Падавано, студенческий городок, Араша и баскетбольную команду, то рассыплется на мелкие кусочки, которые уже не собрать вместе. — Послушай, есть же другие парни, — добавил он в отчаянии. — Найди того самого. Продолжай искать.

— Другого парня нет. Ты — единственный.

— Я этого не заслуживаю. — Уильям говорил об этой минуте и этой женщине, которая подошла к нему и взяла его за руку. Его пронзило тепло.

— Я заслуживаю. — Встав на цыпочки, Сильвия его поцеловала.

Сильвия

Декабрь 1983 — август 1984

В тот последний день в больнице, когда она, взяв Уильяма за руку, призналась себе, что любит его, Сильвия решила сохранить это понимание в тайне. Она ограничит общение с ним. Она будет работать сверхурочно, придумает себе разные хобби (пока не ясно, какие) и так себя загрузит, что возникшее чувство умрет от кислородного голодания. Однако план не сработал. Ничего не вышло. Казалось, чувство только усиливается. У нее дрожали руки, когда она расставляла книги на полках. Она не могла читать, потому что воображение рисовало не сцены из романа, а комнату Уильяма, где они, встретившись взглядами, безмолвно беседуют о самом главном. Каждый вечер Сильвия изматывала себя долгими прогулками, чтобы утомить себя перед сном, но по ночам ощущала, как невидимые швы натягиваются так, что она вот-вот взорвется.

В Рождество взгляд Уильяма блуждал по всем уголкам ее квартиры, однако с хирургической точностью обходил саму Сильвию, и тогда она, вновь ощутив себя призраком, кинулась в погоню за ним, невзирая на снегопад. Она была зла. В автобусе она планировала (если вообще что-то планировала), как возникнет на его пороге и заставит посмотреть на нее. Всё, больше ничего. Но, увидев его милое печальное лицо и голубые глаза, преследовавшие ее в снах, она захотела большего. Покоя и возможности лежать в постели без ощущения, что сейчас взорвешься. Хотелось выпустить на волю все накопившиеся слова. Хотелось всего того несказанно прекрасного, что лежало по ту сторону стен, что воздвигли они оба, дабы сдержать свои желания.

За окном крохотной квартиры валил снег, когда они наконец-то поцеловались, и многомесячное напряжение отпустило Сильвию. Тело наполнилось легкостью, и ее накрыло радостной осмысленностью. «Вот ради чего мы живем», — подумала она. Они вцепились друг в друга и говорили, она — ему в грудь, он — в ее волосы. Между фразами, а то и словами, они целовались. Сильвия гладила его плечи, волосы. Она так давно хотела прикоснуться к нему, что наслаждение было острым до муки, и близость его тела мешала ей сосредоточиться на разговоре. Хотелось всего и сразу. После смерти Чарли она была одинока и сломлена. Съехав от Джулии, она все время лгала сестре. В тот вечер на скамье они с Уильямом приоткрылись друг другу, она пыталась убежать от этой связи, и эти усилия удушали ее. Сейчас в его объятьях она впервые за год смогла вдохнуть полной грудью.

Оба не заботились выбором слов, не боялись обидеть один другого. Они просто делились своими чувствами, о которых в той или иной степени уже знали. Сильвия рассказала, что ей открылось в его рукописи и в тот вечер на скамейке, а Уильям признался, что рядом с ней себя чувствовал цельным, чего прежде никогда не бывало.

— Мы не можем никому рассказать, — прошептала Сильвия, и он согласился.

Она говорила себе, что они нарушают мантры Уильяма, ведь друг от друга у них теперь нет секретов. Их любовь и честность не выйдут за пределы этой комнаты, после заточения в собственном теле казавшейся ей огромной.

Сильвия представила, как одобрительно улыбается отец, глядя, как они с Уильямом, не думая о ярлыках, держатся друг за друга в сумраке. После рождественской ночи Сильвия почти каждый вечер приходила в эту маленькую квартиру. С Уильямом она чувствовала себя свободной. Она показала свои заметки о семье и детских годах сестер Падавано. Она рассказала о разговоре с отцом на крыльце бакалейной лавки. Сильвия радовалась, что может говорить ему обо всем, что приходит в голову, не опасаясь быть неверно понятой или показаться странной. Она пересказывала дурацкие анекдоты, которые слышала от старика в очках с толстыми стеклами, библиотечного завсегдатая, порой такие смешные, что они с Уильямом хохотали до слез. С ним она могла быть какой угодно — глупой, печальной, воодушевленной — и чувствовать себя в согласии с каждой клеткой своего тела.

— Знаешь, наши отношения не кажутся мне отношениями, — сказала Сильвия однажды вечером, когда Уильям смотрел игру «Быков».

Она сидела рядом, погруженная в чтение. Звук маленького телевизора был приглушен, а дверь заперта на два замка, чтобы дать Сильвии время спрятаться в ванной, если кто-нибудь постучит. Несколько ночей в неделю она проводила в комнате Уильяма, и тогда приходилось на рассвете выскальзывать из общежития, чтобы не создавать неприятностей Уильяму.

— А как ты их воспринимаешь? — спросил он, не отрываясь от экрана.

— Как будто снесли все стены. Как будто нам больше не нужны ни крыша, ни двери. Они перестали что-то значить.

— Выходит, мы на улице, — улыбнулся Уильям.

Он обернулся и улыбнулся ей. Эта новая улыбка появилась после их первого поцелуя. Прежде он улыбался редко, и улыбка его казалась деланой, словно в нужный момент лицевые мышцы сооружали ее. Сильвия была готова до конца жизни вызывать эту новую улыбку. Лицо Уильяма оживало, наполнялось благодарностью и счастьем. Сильвия знала, что он счастлив с ней, знала, что он ей благодарен, он шептал ей об этом счастье по ночам, уткнувшись в ее кожу.

Уильям тоже хотел навсегда сохранить их отношения в тайне, что для него означало — пока Сильвия не образумится и не порвет с ним. Он не находил в том противоречия своей мантре, поскольку секретность была лишь тактической отсрочкой, мигом украденной радости — прежде чем они соберутся с силами разойтись в стороны. «Я этого не заслуживаю», — повторял он почти ежедневно, пока Сильвия не попросила больше никогда этого не говорить. Однако сейчас он опять не сдержался.

— Ну а я заслуживаю счастья и целостности? — спросила Сильвия.

— Безусловно.

— Так сделай это для меня.

— Любить тебя — и все? — Уильям выключил телевизор, над которым висела картина, недавно подаренная Цецилией.

Он рассказал, как волновалась Цецилия, показывая ему картину. «Вообще-то я пишу портреты, однако хотелось испытать себя, — сказала она. — Сама не знаю, что получилось, но как будто в этом что-то есть».