Ардаматский Василий - Перед штормом - Василий Ардаматский

— Вот и хорошо, — оживился Гапон. — Пошли в общий зал, там музыка, там нормальные, живые люди, пойдём хоть развеемся немного.

Оказалось, в общем зале их ждал накрытый стол, за которым уже сидела симпатичная женщина средних лет, которая назвалась Александрой Михайловной. Гапон добавил, глупо хихикая, что она его давняя, но безнадёжная любовь. За столом была ещё супружеская пара.

Высокий огромный зал ресторана был заполнен гулом голосов. Почти все столы были заняты, и за каждым шёл свой разговор, звякала посуда, слышался смех. Затянутые в смокинги рослые официанты, держа на кончиках пальцев нагруженные подносы, скользили по зеркальному паркету, как по льду. Время от времени играл балалаечный оркестр, к полночи были обещаны цыгане.

Официант принёс шампанское и вино. Гапон засуетился, распорядился откупорить шампанское и начал разливать его в фужеры; приглашённые смотрели на него с обожанием.

— За нашу встречу! — торжественно провозгласил Гапон. Обойдя стол, чокнулся со всеми, Александру Михайловну фамильярно обнял за плечи, чем изрядно её смутил. Держа поднятым свой фужер, сказал: — Только русские люди могут вот так встретиться за столом, вчера ещё не зная друг друга.

Большими глотками, от которых прыгал в воротничке его острый кадык, он осушил свой фужер и тут же его снова наполнил. Рутенберг подумал: было бы хорошо, если бы он напился, а потом отвезли его домой для продолжения разговора. Но с Гапоном вскоре произошло непонятное, оживлённость будто выключилась, он уронил голову на руки и замолк. Потом подозвал официанта, сунул ему в руку деньги:

— Это оркестру. Пусть сыграют «Рёве та стогне»…

Официант сходил к оркестру, и тот сразу заиграл заказанную украинскую песню.

— Моя ридна писня, — шепнул Гапон Рутенбергу и вдруг заплакал, бросился к Александре Михайловне, стал целовать ей руки, обливая их слезами, чем поверг её в ещё большее смущение, а супружескую пару — в удивление.

Рутенберг, однако, заметил, что он успевал ещё и внимательно и тревожно оглядывать зал, точно искал кого-то…

— Кого ты всё выглядываешь? — тихо спросил он Гапона.

Тот резко повернулся к нему, глаза в глаза:

— Свою судьбу, Мартын, выглядываю… а может, и твою тоже.

В начале двенадцатого часа Рутенберг сказал, что у него разболелась голова и ему пора домой.

Гапон встал из-за стола:

— Я тебя провожу.

В гардеробе он взял свою шубу и начал одеваться.

— Ты что? — удивился Рутенберг. — Бросаешь гостей?

— Ничего, Мартын, у них есть деньги, а та супружеская пара отвезёт Александру Михайловну домой. В общем, всё в порядке, а я еду к тебе, я должен рассказать тебе всё до конца.

Дома у Рутенберга никого не было, и они уединились в его маленькой комнатке.

— Первое, что я тебе скажу, — решительно заявил Гапон, — это то, что все люди сволочи.

— И ты в том числе? — бегло улыбнулся Рутенберг.

— Я их жертва. Ты же не знаешь, что было дальше. Витте дал обещанные мне тридцать тысяч, но эти деньги похитил известный тебе авантюрист Матюшенский [13]. Похитил и скрылся. Я послал вдогонку своего рабочего Кузина, и тот настиг его в Саратове, деньги отобрал.

Рутенберг вспомнил вечно затурканного, робкого Кузина и усомнился, что тот мог провести такую операцию. (О кузинской операции Гапон, конечно, врал, и позже Рутенберг узнает, что деньги у Матюшенского были отобраны охранкой, которая и настигла его в Саратове.)

— Но деньги-то, — продолжал Гапон, — были уже ни к чему, так как общество моё, как ты знаешь, было закрыто. Но тут-то и начинается самое интересное. — Гапон схватил руку Рутенберга, порывисто сжал её: — Только слушай внимательно и верь. Хорошо?

— Говори, говори…

— Оказывается, вокруг моего общества шла борьба сановников высшего класса, и представляешь, что происходит? Витте дал мне деньги, а меня боялся сам министр внутренних дел Дурново, и, когда я приступил к возрождению своих отделений, он официально заявил, что, если гапоновскому делу дадут возродиться, он, Дурново, уйдёт в отставку. Тут-то мне и передали, что со мной хочет встретиться правая рука Дурново — Рачковский. Он, мол, намерен помочь в исполнении моих идей. Я и согласился…

Рутенберг слушал Гапона очень внимательно.

— Да! — рассмеялся Гапон. — С его помощью я побывал в лучших ресторанах столицы — у Кюба, у Донона, у Контана… Разговаривали в отдельных кабинетах, там одна обстановочка чего стоит.

— Погоди, — остановил его Рутенберг. — Зачем ты нужен Рачковскому, я могу догадаться, но зачем он тебе, если твоё общество фактически закрыто?

Лицо у Гапона точно затуманилось, он низко опустил голову:

— Я понимаю, что ты думаешь, но это меня не остановит. Я должен рассказать тебе всё. Но прежде — зачем мне нужен Рачковский? — Он резко поднял голову и впервые за весь разговор посмотрел Рутенбергу в глаза. — Надеюсь, ты понимаешь, что я оказался выброшенным из жизни России? И это после того, что имя моё гремело на всём её просторе и за её пределами. Да ты об этом знаешь не хуже моего. И вдруг я — ноль, даже друзья отвернулись от меня. И ты в их числе. Думаешь, я ничего не замечал там, в богом проклятой Европе, а теперь здесь?

Рутенберг подумал, что действительно для него с его патологическим честолюбием то, о чём он говорит, — драма.

— И главное, — продолжал Гапон, — впереди ни щёлочки просвета. И вдруг возникает Рачковский. Силу и ум этого человека я знаю — недаром же именно он заведовал заграничной агентурой департамента полиции. И подумал: может, тут какая-то надежда для меня? В России, ты сам знаешь, никогда не понять толком поворотов политики. А вдруг подуло каким-то ветром, и сильные мира российского поняли, что я ещё могу пригодиться? Рачковский говорил мне: вы талант-самородок, это ясно всем. Талант владеть массой — редчайший талант. В России, кроме вас, я не могу назвать ни одного имени. И добавил: так думает и наш министр Дурново, хотя он вас не любит и боится. Мы с ним о вас много говорили и пришли к выводу, что не использовать ваш талант во благо России просто грех, и притом тяжкий. Но о том, как использовать, надо ещё думать и думать… При этом разговоре присутствовал другой туз охранки, жандармский полковник Герасимов. Он и говорит мне: «Вот ваш друг Рутенберг — очень интересный человек. Вы бы и помогли соблазнить его помочь нам». Так, гад, и сказал — соблазнить, Потом стали спрашивать про боевую организацию. Я ответил, что про это абсолютно ничего не знаю, и пошутил: мол, при случае спросите у Рутенберга, а только он мне про их организацию ничего не говорил. И добавил намёком, что если я про то что-нибудь и знаю, то промолчу, ибо тогда я, как Самсон, останусь без волос. Они посмеялись, а Рачковский мечтательно так говорит: «О, если бы Рутенберг доверился нам…» Тогда я сказал им: «Это вам будет стоить таких денег, каких у вас нет». Тут Герасимов вставляет: «Для этого найдём любые деньги». И тут, Мартын… — Гапон судорожно вздохнул, — и тут они взяли меня за горло. Они показали мне фотокопию документов Сокова, — помнишь, я в Лондоне показывал тебе подписанный им чек? Вот… подлинные, значит, его письма японскому посланнику в Париже, и в них полный отчёт о расходовании денег, какие он получил от посла. Показывают и говорят: «Вот, значит, какие вы революционеры — на японские деньги собирались устраивать русскую революцию. Хороши!» Затем показывают в том документе мою фамилию и мою расписку в получении пятидесяти тысяч. И спрашивают, что я буду делать, если они завтра опубликуют этот документик в столичных газетах? Я как подумал об этом, у меня спина похолодела. Представляешь, какая была бы беда для вашей партии?!