Самшитовый лес - Михаил Анчаров

- Двугривенный меня смущает, - сказал Сапожников. - И ничего больше... Двадцать лет разницы... Ты подумала об этом?

- Я люблю тебя. - сказала Вика,

- Ты предстань себе... через пять лет тебе тридцать, а мне пятьдесят... Ты однажды просыпаешься и видишь, что мои жубы в штакане лежат, - прошамкал Сапожников.

- Я люблю тебя, - сказала Вика.

- Вика... Вика... - сказал Сапожников. - Ты совсем промокла...

Какой дождь... какой дождь идет... а запах какой... это листья так пахнут...

- Я люблю тебя, - сказала Вика.

И Сапожников ловил ее дыхание, когда она закрывала глаза.

А Вика? Что Вика?

Странное это дело. Многими замечено и в быту и, наверно, в изящной словесности, что ежели двоих тянет друг к другу, то они все время случайно встречаются хоть у метро, хоть на ярмарке, хоть где. А не тянет, то и не встречаются. Объясняйте это как хотите, а мы не решаемся.

...У Сапожникова было детское впечатление, которое так и жило в нем все годы, и он никому об этом не рассказывал, потому что не мог понять, в чем его суть. Слушайте внимательно. Когда он подходил к морю, или реке или пруду, где у берега качалась привязанная лодка, его самого начинало качать и сердце бухало от тайны и предвкушения. Он садился в лодку и чуть отталкивался рукой от берега. Гремела цепь и уключины, и все звуки были громкими и секретными, как шепот на ухо, который гремит для тебя одного и не слышен другим. И Сапожников отплывал на привязанной лодке, и это были самые лучшие секунды. А потом он отвязывался от берега и выгребал на вольную воду пруда, или реки, или моря и греб, греб, и ему становилось скучно, и он не видел, какой в этом толк, и не понимал, в чем тут дело. Он тогда еще не понимал, что, когда он садился в привязанную лодку, он собирался отплыть в другую жизнь, а когда отвязывался, выходило, что плывешь в другое место... Та же самая жизнь, только тесно и много воды. 3емная программа и космическая. В земную грядку сажают семя моркови, и вырастает морковка. От земной грядки зависит, какая будет морковка - хилая или цветущая, но превратить морковку в другой овощ она не может. Это может сделать только вся Вселенная, а Земля- лишь малая ее часть. Иначе почему человек от века вглядывается в звезды и чувствует их некое значение для себя и ищет влияние? Он только не может догадаться, какое оно.

И в любви так. Начинается как предчувствие другой программы жизни, продолжается однообразием пути и заканчивается усталостью - лучше бы уж и не отплывал. И человек смотрит на звезды, и тоскует, и спрашивает себя - в какой неуследимый момент он потерял вселенскую программу пути и стал болтать веслами в соленой или пресной воде, - и ждет ответа. Но тоска сильнее недоумения, и каждый раз, когда возникает предчувствие, человек снова идет к берегу, будто хочет что-то вспомнить, и все пруды для него чистые, даже если они совсем маленькие и на них плавают прошлогодние листья и обертки от карамелек, а мимо них лязгают трамваи и весенние форточки хлопают в окрестных домах, потому что для космической дороги жизни всего-то и нужно пара деревьев на берегу да качающаяся лодка на воде. И еще нужно замереть, как замер Сапожников, который вылез из Глебовой машины, пошел пешком по Москве, добрел до прудов а увидел, как Вика садится в лодку. Как в лодку садится любимая женщина. И непонятная судьба людей, которых тянет друг к другу, позволила ему подглядеть, как Вика перешагивала с берега на качающуюся лодку и села на сырую доску. Боже мой! Он потом гнал от себя это видение, а оно не уходило.

А она поболтала рукой в мокрой воде, потом провела по щеке - не то остудила лицо, не то согрела ладошку, а потом взялась руками за борта и так сидела, раскинув руки, будто ждала кого-то. А Сапожников смотрел и не подходил. Долго смотрел. Потом мысленно подал ей руку и помог снова перейти на берег. Он это сделал, потому что хотел еще раз увидеть, как она перешагивает. Она наедине с собой была совсем другая и нежная. А на берегу поправила юбку и выпрямилась.

Кто из женщин не разглядывал себя в зеркале? Вика не разглядывала. Девочке, жившей в ней, чтобы хорошо выглядеть, надо было захотеть хорошо выглядеть, и Вика смеялась не зажмуриваясь. Когда она проходила мимо вас, казалось, ее сопровождает беззвучный топот скакуна. Она оборачивалась на зов, будто она амазонка и на скаку натягивает лук. Казалось, еще секунда, и они вместе с конем ринутся в пропасть. Вольная воля в ней была. И ошибка.

Сапожников прочел однажды в старой книге про лошадей: "Совершенно особый отдел составляют русские лошади, выведенные искусственно, но под местным влиянием почвы, климата и ухода получившие особый, свойственный им, русский отпечаток". Иван Мердер. "Конские породы. Париж, 1895 год".

...А часы тикали недели, месяцы, годы. Вика была в расцвете и уходила все дальше от того, что было положено ей природой. Скорей, скорей! Выявить себя, реализовать себя, пусть уйти в сторону от своего пути, но освободиться горделиво, до конца. Никто не видел, не знал еще, но назревала трагедия амазонки.

И не у нее одной.

Ведь вместо того, чтобы искать связи, они искали разрыва.

...Сапожников, я догадалась... я всю жизнь шла к тебе. Я бегу, я бегу, я уже задыхаюсь от встречного ветра... Я двинулась в эту дорогу еще в детстве... Я забиралась на сундук в прихожей и ждала, когда придет сказка... В одну дверь я видела коридор и дальнее окно, в другую - половицы комнаты, такие старые, что скрипели, если на них посмотреть... Я ждала... Мимо меня сказка не могла пройти... Но она просто не пришла...

Дунаевы принимали гостей. Так уж давно пошло. Если у Сапожникова гостей больше, чем один, он бежал к Нюре: "Нюра... понимаешь..."

- Значит, так: смотаешься на рынок, возьмешь там (ну, и дальше, что взять и почем - по сезону)... А гостей сколько?

В этот раз гостей было не так чтоб много, но порядочно, два стула заняли в квартире напротив, у Александры Львовны из бухгалтерии. И гости важные, трое - профессор с заместителем и физик молоденький, звать Толя, но в очках, и со службы сапожниковской двое - ну, этих Нюра знала, такие же командировочные - транзитники, как Сапожников, - Фролов Генка и Виктор Амазаспович Вартанов, армянин, но говорит чисто, как русский, да еще женщина молодая, не поймешь с кем.

- Вика, - сказала женщина.

- Вижу, - сказала Нюра. - Точно... вика...

- Это растение такое, - пояснил Дунаев на тот случай, если б Вика обиделась. - Из семейства мотыльковых... Имеет пятизубчатую чашечку... Корни сильно развиваются в глубь почвы... Очень полезная.

- Интересно, - вежливо улыбнулась Вика.

- Это последнее, что я у сапожниковского дядьки изучал, - добавил Дунаев. - Сапожников, принимай.

Вика улыбнулась медленно и прошла в комнату, вздернув подбородок. Сапожников встал со стула, снова сел. Толя поднялся с соседнего стула и усадил Вику. Сапожников притих.