Ролан Барт. Биография - Тифен Самойо

я чувствую в глубине души, что настоящая внутренняя свобода возможна только в по-настоящему социалистическом обществе; мне кажется, что только в тот момент человек сможет начать философствовать[344].

Барт доходит до того, что дистанцируется от экзистенциализма, который может обрести смысл и начать приносить какую-то пользу только начиная с «того момента»; и он всерьез задается вопросом о месте и роли интеллектуалов в этой революции. Если марксизм в конкретном выражении может быть политически эффективным, то его философский вклад менее понятен и более проблематичен. Барт часто говорил, что ему было скучно читать Маркса, особенно «Святое семейство» – он читал эту работу в Нефмутье-он-Брие и нашел ее слабой и наивной. Таким образом, личные документы того времени говорят о том, что не стоит преувеличивать эту его ангажированность, возникшую сразу после войны, в ней следует видеть скорее искания, чем глубокие убеждения (искания, которые обретут форму в «Мифологиях»), стратегическую программу, у которой много разных граней, а не полную и окончательную приверженность, тем более что Барту также претит любая форма государственного коммунизма. Роберу Давиду он пишет: «На коммунизм надеяться нельзя. Марксизм – да, возможно, но ни Россия, ни Французская коммунистическая партия в действительности не марксистские»[345]. В адрес Французской компартии произносятся очень жесткие слова: «жалкая», «занудная», «замечательно напыщенная». Эта критика, направленная на весь Коммунистический Интернационал, в более лирическом тоне присутствует в статье об «Описании марксизма» Роже Кайуа, опубликованной в Combat: «Для множества диссидентов, для которых марксизм продолжает быть личной судьбой, московский догматизм – уже не скандал: это трагедия, в разгар которой они пытаются, как античный хор, сохранить сознание несчастья, вкус к надежде и желание понять»[346]. Таким образом, он хочет, чтобы Франция не просто боролась против коммунизма во имя истинной Революции («есть другие способы не быть буржуазными»), но и способствовала «якобинизации социализма», созданию в стране чистой социалистической силы. Когда Робера Давида шокировало чтение марксистских экономистов, Барт призывает его думать «о человеке в „текущей жизни мира“ (выражение, взятое из Мишле)»; и «даже если социализм несовершенен, если пока ему не хватает людей, все равно это путь, по которому нужно идти тебе, как и мне, Давид». Хотя социализм представляется ему небуржуазным выбором, единственным, который может воплотить марксистскую мысль, его отказ от тактических союзов и партийного коммунизма тем не менее указывает, что и его желание конкретным образом включиться в марксизм, и его вера в его возможное применение в национальных и политических целях имели свои пределы. Он тоже ценит гетеродоксию и – слово, которое будет постоянно повторяться в текстах, опубликованных в этот период, – «диссидентство».

Начиная с осени 1946 года Барт изо всех сил ищет работу. Он устал от мелких редакторских работ и частных уроков, не приносящих ни статуса, ни достаточного дохода. Филипп Ребероль получил пост директора Французского института в Бухаресте, и в ноябре Барт обещал себе присоединиться к нему с разрешения доктора Бриссо, который счел его достаточно здоровым, чтобы он мог отправиться за границу[347]. Он хотел, чтобы его друг, который и так дал ему очень многое – утешение, поддержку, деньги, – нашел ему должность преподавателя в университете или в институте. Он также желал бы привезти в Румынию мать и иметь заработок, достаточный, чтобы содержать себя и ее, приличное жилье. Филипп смог подыскать ему место преподавателя с начала следующего учебного года, но в марте 1947 года этот пост преобразовался в должность библиотекаря института, что очень обрадовало Барта, который чувствовал, что не готов сейчас преподавать, потому что был полностью поглощен написанием диссертации. В октябре он действительно поступил на третий цикл обучения в Сорбонну, и его научный руководитель Рене Пинтар предложил ему две темы на выбор: одну о Вико и Мишле, вторую – об исторических методах Мишле, на которой Барт в итоге и остановился. В это время у него уже была идея свободного очерка об этом произведении, но он также с большим энтузиазмом погрузился в работу с документами и в тот вид рассуждений, который характерен для диссертации. Его научный руководитель, родившийся в 1903 году (он умер в 2002 году), занимался XVII веком, но принимал работы и о других исторических периодах при условии, что предложенные исследования фокусируются на «сознании» эпохи. Диссертация Пинтара, опубликованная в 1943 году в издательстве Boivin, называлась «Ученый либертинаж в первой половине XVII века» и была посвящена интеллектуальному и светскому движению, пытавшемуся освободиться от религиозных порядков. Очень внимательный и великодушный со студентами – на этот счет существуют единодушные свидетельства, – он особенно заинтересовался предложением Барта, с которым неоднократно встречался в 1946/47 учебном году. Итак, в феврале Барт может написать Филиппу Реберолю:

Беседа с Пинтаром прошла с огромным успехом; он полностью принял мои предложения, сделал очень умные замечания, безо всяких оговорок и даже с некоторым энтузиазмом, что меня очень воодушевило; помимо всего того, что полагается по теме, он считает, что это могла бы быть новая работа, которая выразит новое направление (академической) критики; ничто не могло доставить мне большего удовольствия; ты знаешь, что я придаю большую методологическую важность этим исследованиям и что природа современной критики в том, что она должна, как я полагаю, меньше описывать и меньше объяснять, быть более феноменологической, чем логической, и больше заниматься самим произведением, его органическим образованием, постоянными очертаниями духовного мира, которые оно открывает, больше чем его источниками и окружением, социологическим или литературным[348].

Захватывающая программа имманентной критики, отчасти унаследованная от Бодлера, но актуализированная, уже предвосхищает эту эпоху. Требуя серьезного научного подхода к занятиям, его руководитель при этом позволял ему свободно развивать постепенно складывающийся описательный метод, который отдает все место текстам и отходит от контекстов. Тысячи карточек, накопленных со времен Сент-Илера, Барт дополняет теперь многочисленными библиографическими данными, свидетельствующими о его чтении специализированной литературы. Картотека начинает делиться на темы: «Мигрень», «Тело», «Ходьба», «Франция», «Единство». Некоторые из них послужат заголовками разделов для «Мишле».

Несмотря на занятость в университете, Барт не отказывается от желания заниматься журнальной литературной критикой в том виде, как он начал ее практиковать в Existences. Возможность быстро представилась, когда он познакомился с Морисом Надо́ в июне 1947 года. Впервые он встретил его у своего друга Фурнье, чей туберкулез, не совсем долеченный после Лейзина, заставил его поселиться в деревне. Вместе с женой Жаклин Фурнье снимает дом в Суази-су-Монморанси, где принимает своих друзей-троцкистов и всех остальных. Знакомство не было случайным. Об оригинальности и глубоко литературном темпераменте Барта Фурнье очень тепло