Экспедиция в Лунные Горы - Марк Ходдер

ШЕСТАЯ ГЛАВА

ЭКСПЕДИЦИЯ НАЧИНАЕТСЯ

Ученому требуется только сказать, на что смотреть и как лучше всего увидеть, после чего, неизбежно, вещь будет найдена. Так произошло, например, в самом начале евгеники. Самые смутные намеки перешли от сумасшедшего к пьянице, от пьяницы к инженеру, от инженера к натуралисту, и от натуралиста к мистеру Фрэнсису Гальтону. Очень сомнительно, что семена, посеянные в мозгу мистера Гальтона, хоть чем-то походили на первоначальные — мы все знаем, как портится информации при передаче от человека к человеку — и, тем не менее, в его великолепном, хотя и порочном разуме они расцвели, и он ослепил нас их нестерпимым светом. Мистер Чарльз Дарвин, в особенности, пришел в такой восторг, что, к сожалению, забыл о любых этических и моральных границах. В какой-то мере такое случается со всеми нами, немногочисленной кастой ученых. Я, безусловно, стыжусь некоторых своих действий, совершенных под влиянием чрезмерно пылкой волны творчества, иногда обрушивающейся на нас. И я тоже чувствую себя ответственной за темный поворот, произошедший с евгениками вскоре после того, как евгеника превратилась в серьезную науку: именно я, под руководством мистера Гальтона, объединила его мозг с мозгом мистера Дарвина, используя технику, которую я открыла и которая на много десятков лет опередила нынешнее время. В результате этой операции возникло то, что сейчас я считаю чудовищем, но тогда Дарвин/Гальтон поработил меня и, в основном против моего желания, я вела евгеников по их ужасному пути. О, если бы я могла вернуться назад и все изменить! Только смерть Дарвина/Гальтона освободила меня, вернула мне волю, но, вместе с тем, я и сейчас страдаю от той подлости, свидетельницей которой была; я вижу невероятную скорость, с которой развивается эта кошмарная техника; я вижу, насколько далеко ушла евгеника от первоначальной концепции управляемой эволюции и как ужасно она исказила жизнь. Возможно, как утверждают многие, мистер Дарвин действительно убил Бога. Существование евгеники, боюсь, заставляет меня предположить, что он, в то же самое время, не сумел уничтожить дьявола.

Евгеники: история и преступления.

Флоренс Найтингейл, 1865 г.

Эдвард Оксфорд ударился о траву и запрыгал на своих сапогах с пружинами на пятках. Оглянувшись вокруг, он увидел холмистый парк, окруженный высокими стеклянными зданиями; на их фасадах сверкали рекламные вывески. Недалеко находился древний Музей Монархии, некогда известный как Букингемский дворец, где демонстрировались реликвии более несуществующей королевской семьи. Акустический удар сопровождал выход на орбиту очередного шаттла. Над головой со свистом проносились личные флайеры. Устройство дополненной реальности действовало.

Он убедился, что не потерял цилиндр, который захватил с собой, и побежал в лесистый уголок парка, не заметив, что в высокой траве, у самых его ног лежит без сознания белокурый человек со снайперской винтовкой, шкатулкой и большой дорожной сумкой.

Оксфорд нырнул в чащу и протискивался через подлесок, пока не почувствовал себя в безопасности от любопытных глаз. Потом снял с груди Нимц-генератор и положил его на землю, стянул сапоги-ходули и положил рядом, потом снял свой удивительный костюм и повесил на низкую ветку.

Протянул руки к шлему, заколебался, но все-таки отключил устройство дополненной реальности и стянул шлем с головы.

В ноздри ударила жуткая вонь: смесь сточных вод, гниющей рыбы и сгорающего допотопного топлива. Он закашлялся. Тяжелый удушливый воздух был пропитан пылью. Он раздражал глаза и царапал горло. Оксфорд упал на колени и схватился за горло, пытаясь вдохнуть побольше кислорода. Потом вспомнил, что приготовился к этому, пошарил в кармане и вынул оттуда маленькое устройство, которое приложил к шее. Он нажал на рычажок, послышалось шипение, затем последовал легкий укол, и в ту же секунду удушье отступило.

Оксфорд убрал устройство и какое-то мгновение отдыхал. Нормальному дыханию препятствовала не физическая причина, а, скорее, расстройство восприятия. Шлем защищал его от мысли, что в этой атмосфере невозможно дышать; сейчас ту же функцию выполняло успокоительное.

От дороги, находящейся неподалеку, донеслись непривычные звуки. Цоканье копыт, грохот колес, крики уличных торговцев.

Он встал, поправил одежду, сделанную в точности по образцу викторианской, которую носил под машиной времени, надел цилиндр и направился к выходу из чащи. Стоило ему выйти из-под деревьев, как преображенный мир атаковал органы чувств, и он был потрясен глубоким несоответствием.

Только трава сохранила привычный вид.

Через грязный густой воздух он видел огромное пустое небо; высокие стеклянные башни, современные ему, исчезли, Лондон опустился на землю. Букингемский дворец, сейчас частично скрытый высокой стеной, выглядел неестественно новым.

По парку бродили люди в причудливых карнавальных нарядах — нет, напомнил он себе, это не костюмированный бал; они всегда так одеваются! — и их медленная поступь показалась ему совершенно нарочитой. Несмотря на далекий приглушенный гул, Лондон, казалось, дремал, закутанный в одеяло безмолвия.

Он начал спускаться к подножию холма, стараясь преодолеть растущее чувство растерянности и дискомфорта.

За ним, невидимый, лежащий человек пришел в сознание, собрал свои вещи, встал, покачиваясь, на ноги и побрел в лес.

— Мужайся, Эдвард, — сказал он самому себе. — Держись, не раскисай. Не давай этому миру ошеломить тебя. Это не сон и не иллюзия, не теряй сосредоточенности, выполняй свою работу и возвращайся к костюму!

Он дошел до широкой дороги. Скоро по ней проедет королевская карета. Боже мой! Он увидит королеву Викторию! Он огляделся. Все, как один, были облачены в шляпы или чепцы. Большинство мужчин носило бороды или, по меньшей мере, усы. Женщины держали зонтики от солнца.

Медленное движение. Здесь все происходит замедленно.

Он вгляделся в лица. Кто из них его предок? Он никогда не видел фотографий первого Эдварда Оксфорда — их и не было — но надеялся заметить черты фамильного сходства.

Он переступил через низкую изгородь, ограждавшую улицу, перешел на другую сторону и остановился под деревом. Вдоль дороги начали собираться люди. Он услышал множество самых разных диалектов, и все они звучали до смешного преувеличенно. Некоторые из них, решил он, принадлежат рабочим — он не понял ни единого слова; в то же время речь высшего класса была настолько точной и ясной, что казалась искусственной.

Его взгляд выхватывал из общей картины одну деталь за другой, они привлекали его внимание с какой-то гипнотической силой: разбросанный повсюду мусор и собачье дерьмо в траве, пятна и заплаты на одежде людей, гнилые зубы и искривленные рахитом ноги, подчеркнутая изысканность манер и кружевные носовые платки, оспины и чахоточный кашель.