Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

— Только ведь если в детективе человек прибегает к мистике, то он сильно рискует. Мистика может разрушить всё здание детектива, а многие думают, что она может заткнуть дыру в повествовании.

— Я пишу не без мистики, которая стала как бы моим фирменным знаком. Причём мистика там особенная — можно думать, что произошло что-то мистическое, а можно удовлетворяться вполне рациональными объяснениями. Вот в уже вышедшем фильме вырезали те кадры, где Высик вполне чётко объясняет, что же произошло. Но режиссёр и руководители проекта решили сгустить мистическое начало, и я им волне доверяю. Они профессионалы, знающие люди. Я прибегаю к мистике в английском плане — следуя той традиции, которую начал Честертон…

— А сейчас снова идут съёмки?

— Да, снимают "Ключи от бездны" и "Ведьмин круг" — несколько серий уже отсняты и они должны начать показ в декабре. Они пойдут в одном пакете подряд — двенадцать серий, и в следующем году там должны снимать — восемнадцать серий, но об этом вообще рано говорить.

— А можно сказать о ваших ориентирах в детективной традиции? У меня создаётся впечатление, что вы больше всего любите англичан.

— Ну, да… Я очень люблю Сименона, но читаю у него только про Мегре. Мегре это человек почти британской традиции. А экзистенциальные вещи Сименона я не люблю, нет. Это для меня как два разных писателя.

И я очень люблю Ле Карре — но Ле Карре — это особый жанр, который у нас просто не проходит. Он ведь может написать о том, что герой был в плохом настроении, оттого поругался с женой и нужно идти забирать бельё из прачечной, а ему так не хочется тащится в эту прачечную под дождём — и он может выдать огромный абзац, и внутри этого абзаца будет сказано что-то очень важное в одной лишь фразе — кого-то например застрелили. А без этой фразы ничего не поймёшь. К тому же Ле Карре любит писать намёками, которые требуют от читателя того, чтобы он сам до чего-то догадывался. Поэтому Ле Карре так плохо у нас пошёл.

Я говорил об этом в "Вагриусе", где купили все права на Ле Карре, и мне рассказали, что они продали меньше десяти тысяч экземпляров, причём всех вещей Ле Карре, вместе взятых.

Вот так же у нас не пошёл — американец Элмор Леонард, который пишет так сказать чёрные детективы, наполненные сатирой и чёрным юмором, писатель, от которого во многом отталкивался Тарантино… Один его роман, который перевели у нас, кажется, как "Контракт с коротышкой" я дал умному человеку, соображающему в литературе, и он сразу сказал, что это невнятица, читать это нельзя, и это вообще не детектив. У нас ведь если юморной детектив, то он должен быть кондово-юморным, а с такими тонкими ходами у нас никакой издатель не смирится.

Дешела Хэммета я очень любил, лучшие вещи Джона Гришэма (они, впрочем, у него очень разные — вот его роман "Камера смерти" я считаю лучшим романом последнего десятилетия двадцатого века). Но это единственный роман, где он пишет абсолютно не политкорректно, пишет очень жёстко, без той слащавости, что несколько портит его другие вещи.

Американцы, которые мне нравятся — всё равно идут от английской традиции. Вот Чейза или Микки Спиллейна я вообще не воспринимаю.

— Мы с вами говорили о красоте профессий, которые не всегда на слуху. Ведь на этом построена новая детская серия?

— Меня всегда интересовали судьбы мастеров, и я даже написал целый ряд очерков, и кое-что наш общий знакомый Рустам Рахматуллин напечатал в "Новой Юности" — скрипичный мастер, например. И я думал собрать эти очерки в одну книгу и назвать её что-то вроде "Мастера". А потом я понял, что можно сделать другую книгу. Отчасти это из-за моей любви к Лескову, от его "Рассказов о русских праведниках", от его рассказа о часовом мастере…

— Это снова детский детектив?

— Не совсем. Отчасти это гофманиана, потому что там есть мистика, то, какую цену платит мастер, чтобы овладеть материалом. История о том, например, гениальный стекольный мастер вступает в такие отношения со стеклом, что оно начинает подчиняться ему даже тогда, когда это не нужно. Например, стекло лопается, чтобы поранить его недоброжелателей.

— То есть, сказки?

— Да можно считать, что это сказки. В каверинском смысле — я вообще очень люблю Каверина, от его сказок и от "Двух капитанов" я много что взял даже в смысле работы со словом. Я к тому же его очень хорошо знал, часто бывал у него на даче. Сказывается сама атмосфера. У него есть сказка про Кащея и его собак… Тьфу, забыл…

Я набросал "Стеклодува" — одну книгу в этой серии, и тогда мы с издателями договорились, что в любом случае по книге в месяц мы гнать не будем — это должны быть тексты высокого качества, с отшлифованным языком, что каждая книга должна стать событием. В этой серии есть ещё несколько книг.

— Я знаю, кого ещё можно назвать в числе городских сказочников. У меня есть такой товарищ Владимир Шаров, так вот его отец писал такие сказки…

— Да я его прекрасно знаю. Я ему благодарен за всё то, что он сделал для памяти Яноша Корчака, за все его публикации. Правда, однажды, когда я заканчивал школу рабочей молодёжи, мы пошли по улице Горького с нашим одноклассником, который напился портвейна. Его развезло, а мы мчались за ним, чтобы его сдерживать. Но, прежде, чем мы его сумели скрутить и увести в переулок, он успел толкнуть несколько прохожих, и среди них был и Шаров. Я даже не заметил, что там был Шаров, я-то был больше озабочен тем, чтобы этого идиота унять. Ну а Шаров позвонил моему отцу, и сказал ему, дескать, что видел я Алёшу, который в такой компании, что задирались к прохожим, толкали их и сбивали с ног, и меня толкнули.

Ну и отец, ни в чём не разбираясь навешал мне по ушам по первое число, прежде, чем я успел хоть слово сказать… Потом, правда, всё уладилось.

А я очень люблю его сказки — это же ведь его — "Мальчик-одуванчик и три ключика".

— В сборниках "Научная фантастика". Это книги, которые невозможно перечитать.

— А ещё это чем-то похоже на мастеров у Лескова…

— Только "Левша" у Лескова — очень страшная вещь…

— Да, "Левша" очень страшная вещь, но там есть ещё всякие другие тексты. Так вот, я придумал