Мерфи - Сэмюел Беккет

Итак, в пустоте Ничто пребывали Мерфи, непостижимая пропасть и они, больные. И все, более ничего. И более ничего. Ни-че-го.

Неудивительно, что на свой второй обход Мерфи отправился с тяжелым сердцем. В первой палате, которую ему предстояло посетить, помещался господин Эндон, считавшийся наиболее послушным и мирным среди всех обитателей М.З.М., даже несмотря на все его угрозы покончить жизнь остановкой дыхания. Мерфи засветил тысячи свечей одним щелчком выключателя, отодвинул в сторону заглушку дверного глазка и глянул в него. И перед его взором предстало странное зрелище.

Крошечный Эндон, как всегда безукоризненно облаченный в свои сияющие алые одежды, сидел по-портновски на кровати, ближе к ее изголовью: его правая рука лежала на левой ноге, а левая рука лежала на правой ноге, на обе из которых были надеты его знаменитые фиолетовые пулены.[217] На голове Эндона на фоне шапки черных волос особенно ярко выделялась белая прядь. Казалось, Эндон и сам излучает свет. Перед ним на простыне, столь же безморщинистой и натянутой, как и живот стонущей женщины, у которой начались роды, стояла доска с расставленными на ней фигурами. Его маленькое личико, смуглое с синевой на щеках, с обворожительной улыбкой и выражением, словно зовущим кого-то невидимого присоединиться к нему, было обращено в сторону двери, а его взгляд был явно направлен на дверной глазок.

А Мерфи, выполнив все положенные операции с кнопками и выключателями, отправился, весьма довольный, дальше. Эндон-таки почувствовал присутствие глаза своего приятеля у дверного глазка, ощутил Мерфиев взгляд на себе! И тут же соответствующим образом откликнулся и своим взглядом. Приятельский глаз? Нет, точнее все же будет сказать Мерфиев глаз. Да, именно так – Эндон почувствовал на себе взгляд Мерфиевого глаза. Эндон был бы не Эндон, если бы знал, что значит находиться с кем-то в приятельских отношениях, а Мерфи был бы больше, чем Мерфи, не надейся он – несмотря на казалось бы полное отсутствие каких-либо оснований для такой надежды – на то, что приятельские чувства были хоть в малой степени взаимными. Однако печальная правда заключалась в том, что если для Мерфи Эндон являлся чуть ли не воплощением блаженства общения и взаимопонимания, то для Эндона Мерфи был нужен лишь как партнер для игры в шахматы. Мерфиево задверное сквозьглазковое око? Нет, еще точнее было бы сказать, шахматное око. Эндон откликнулся на шахматный взгляд, упавший на него, и приготовился к игре.

Мерфи завершил свой обход, обошел свою, так сказать, «Ирландскую деву» (обход, завершенный в положенное время, назывался просто «девой», а завершенный ранее установленного времени – «Ирландской девой»). Правда, гипоманиак, которого поместили в обитую войлоком «мягкую» комнату еще утром, так как предчувствовалась опасность могучего припадка, попытался просочиться сквозь дверной глазок и броситься на Мерфи. Это нападение на дверь, за которой Мерфи находился в полной безопасности, расстроило его, хотя он и не испытывал никакой симпатии к гипоманиаку. Но у той двери Мерфи не задержался и завершил свой обход вовремя.

Мерфи отправился назад в комнату отдыха, уже держа ключ в руке. Но туда он не добрался, остановившись у палаты Эндона. Включив свет, он отпер дверь и вошел вовнутрь, телесно, так сказать, а не только взглядом, как раньше. Эндон сидел на кровати все в той же позе, однако голова его уже была склонена, а не повернута к двери, и то ли глядел на доску, то ли просто «голову на грудь повесил». Либо то, либо другое, однако что именно, сказать было трудно. Мерфи пристроился у изножья кровати, подпер подбородок рукой, уперев локоть в матрас, и игра началась.

Нельзя сказать, что обязанности ночного дежурного санитара, которые должен был выполнять Мерфи, каким-либо образом пострадали от того, что Мерфи принялся играть в шахматы. Он всего лишь проводил свой десятиминутный отдых между обходами не в комнате отдыха, а в палате Эндона. Каждые десять минут он исправно отправлялся в путь, честно выполнял все положенное и возвращался к своей шахматной партии. Каждые десять минут, а иногда даже чаще – в истории М.З.М. еще не отмечалось такое количество пробежек «дев» и «Ирландских дев», как в день первого «девственного» ночного Мерфиевого дежурства, – Мерфи возвращался в палату Эндона и возобновлял игру. Иной раз ни одной стороной не делалось ни единого хода в течение всего Мерфиевого перерыва, а в другой раз на доске происходили бурные события, бушевал ураган ходов.

Партия, в которой была разыграна «наскок-защи та Эндона» или Zweispringerspott, протекала следующим образом:[218]

И Белые сдаются.

а) Эндон всегда играл черными. Если бы ему предложили играть белыми, он бы тут же без малейшего следа раздражения стушевался и погрузился в свой легкий транс.

б) Этот ход и явился главной причиной всех последующих затруднений Белых.

в) Как ни плох этот ход, очевидно, ничего лучшего тут не придумать.

г) Изобретательный и красивый дебют.

д) Плохо обдуманный ход.

е) Ход, редко встречающийся у любителей, собирающихся и играющих в кафе «Регент», и еще реже у тех, кто играет в кафе «Диван Симпсона».

ж) Выброшен флаг бедствия.

з) Исключительно изящно сыграно.

и) Трудно вообразить ситуацию более плачевную, чем ту, в которую попали бедняги Белые.

к) Изобретательный ход, но это изобретательность от отчаяния.

л) Игра Черных теперь неотразима.

м) Можно похвалить Белых за то упорство, с которым они стремятся сделать все возможное, чтобы потерять фигуру.

н) На этом ходу Эндон, ничего не поясняя (и даже не издав никакого восклицания), уложил своего Короля и Ферзевую Ладью на бок, и в таком положении эти фигуры оставались до самого окончания игры.

о) Coup de repos,[219] правда, несколько запоздавшая.

п) Эндон не объявил «шах» и никаким иным образом не дал понять Мерфи, что он знает о своем собственном нападении на короля противника; сам же Мерфи в соответствии с Правилом 18 Уложения М.З.М. о поведении медперсонала с больными, возбраняющим нанесение вреда пациентам даже при защите от нападения пациента, не был обязан предпринимать какие-либо действия. Проще было бы, конечно, сказать, что и Мерфи просто проморгал этот ход и спасение оказалось просто случайным.

р) Никакими словами не описать те душевные муки, которые испытывали Белые, предпринимая это несмелое наступление.

с) Этот поход одинокой фигуры был проведен Эндоном блестяще.

т) Дальнейшие попытки остановить атаку явились бы делом пустым и раздражающе ненужным, и Мерфи сдается, не дожидаясь простецкого мата, но вполне предвидя его.

После того как Эндон сделал сорок третий ход, Мерфи долгим неподвижным взглядом смотрел на доску, а затем повалил на бок своего Падишаха. Признав таким наглядным способом свое поражение, Мерфи снова уставился на доску и долго не спускал с нее глаз. Мало-помалу, однако, его взгляд перебрался на руки Эндона, сложенные крест-накрест и все еще хватко держащие его же ноги. Эти сияющие ярким цветом халата руки напоминали чем-то хвост ласточки. Глаза Мерфи все больше наполнялись странным скрещением рук и ног, сиянием фиолетовых и алых цветов, мощными провалами черного и через некоторое время перестали видеть что-либо вокруг, кроме размытых ярко-цветных пятен, которые еще через некоторое время слились вместе и превратились в некое подобие Ниери, зыбкое, лишенное четких очертаний; этот смутный, разноцветный Ниери колыхался, в нем там и сям загорались яркие цвета; в ушах Мерфи стояло тихое жужжание.

Усталость и сонливость сморили Мерфи, и он, нырнув головой вперед на кровать, обрушился на доску. Фигуры разлетелись во все стороны со страшным грохотом. В потухающем сознании Мерфи несколько мгновений еще присутствовал образ Эндона во всем роскошестве его одеяний, причем почти столь же яркий, как и сам оригинал, однако и этот образ быстро потух. Мерфи уже ничего не видел, он погрузился во тьму без образов и без оттенков и цветов, что так редко случается с нами после того, как мы выбираемся из утробы; в том мире безобразной и без-цветной тьмы, в который погрузился Мерфи, отсутствовала даже возможность не столько percipere,[220] сколькоpercipi[221] (если мы проигнорируем то тонкое различие, которое присутствует в этих словах), что оказалось такой нежданной радостью. И это было не тупое упокоение, возникшее в результате того, что все чувства замерли, и не уверенное спокойствие, которое возникает тогда, когда что-то уходит из Ничто либо, наоборот, просто прибавляется к Ничто, к тому ничто, которое насмешник из Абдер[222] считал более реальным, чем сама реальность. Время не остановилось – это уж было бы слишком! – однако остановился круговорот обходов и отдыха, ибо Мерфи продолжал лежать на кровати – голова на шахматной доске среди разлетевшихся во все стороны шахматных армий – и впитывать через все тайные отверстия своей усохшей души то без-событийное Одно-Единственное, которое так удобно называют «Ничто». Затем и это исчезло, а точнее, просто распалось, и Мерфи вернулся в реальность, тут же окунувшись в обычные для этой реальности дурные запахи, суровые необходимости, гадкие звуки, от которых вяли уши, и мерзостные виды, от созерцания которых хотелось поскорее закрыть глаза… И вернувшись в эту реальность, Мерфи увидел, что Эндона ни на кровати, ни в палате нет.