Ностальгия по крови - Дарио Корренти

всего одиннадцать тысяч пятьсот лир [78]. Он вытаращил на меня глаза: «Ты что, с ума сошел?» Я испугался: «Слишком много потратил, да?» На что начальник мне ответил: «Нет, слишком мало. А ресторан? А гостиница? А газеты и журналы?» Я не знал, как реагировать. Начальник вздохнул: «Ладно, не переживай, я сейчас все исправлю. Ресторан – пятьдесят лир, ночевка и первый завтрак – сто двадцать лир, мелкие траты, кофе, газеты – пять тысяч. Общая сумма – примерно двести тысяч лир». Теперь он был доволен и сказал мне: «Вот так надо считать». Тогда я понял: сокращая расходы до минимума, я убавлял доходы для него и для всех остальных. Не было журналиста, который немного не наживался бы на возмещении расходов. Это было негласное правило, и мне пришлось приспосабливаться.

– Вот раздолье, – прокомментировала Илария.

– Да, но время тогда было другое. Теперь такое не пройдет. Я помню, как у нас появился один корреспондент, знаменитый специалист по Африке, который строил из себя заступника бедных стран, а потом впал в немилость у нового директора. Его больше никуда не отправляли, и он целыми днями болтался в редакции, жалуясь на жизнь и сплетничая о коллегах. «Знаешь, – поведал он мне как-то, – я терплю убытки». – «В каком смысле? – спросил я. – По сути, ты получаешь ту же зарплату, а работать не работаешь». На это он сильно удивился: «А откуда брать отчеты о расходах?» Тогда они считались как дополнительная зарплата. Потом, чтобы его задобрить, ему поручили обозревать VIP-пляжи, и он неделями торчал в роскошных отелях на курортах по всему миру, беря интервью у спасателей и выдумывая анекдоты про знаменитых клиентов. Вот вам и третий мир.

Илария завороженно слушала, иронический взгляд Безаны ее очень забавлял.

– По утрам телефоны в редакции надрывались понапрасну. Раньше одиннадцати, а то и полудня никто не появлялся, – продолжал Марко. – А по утрам в воскресенье, наоборот, наблюдалось необъяснимое столпотворение. Многие приходили, брали стопочку газет, потом капучино и круассан в баре напротив и сразу возвращались домой, не забыв при этом расписаться, что явились на работу. Компенсация за работу в выходной приятно оттягивала конверты с зарплатой. Между тем у многих накапливались отпускные дни. Я знал людей, у которых накопилось так около двухсот-трехсот дней. Практически они могли годами сидеть дома за счет издателя. Обычно это были замученные главные редакторы или их заместители, опальные журналисты, несогласные с редакционной политикой в данный момент. А иногда и авторитетные журналисты таким способом выражали свой протест. Кстати, некоторые из них стали потом руководить оппозиционными газетами. Они являлись в редакцию каждый божий день, словно назло, хотя их никто не заставлял работать, и таким образом пополняли количество неиспользованных отпусков. В общем, устраивали этакую молчаливую сидячую забастовку.

Илария рассмеялась.

– И сами себе придумывали выходные!

– Можно и так сказать. Например, знаменитый «творческий отпуск», величайшее из профсоюзных достижений журналистов начала девяностых. Что-то вроде двухнедельных или месячных курсов повышения квалификации, которые можно провести за границей в другой газете. Выучить язык, набраться опыта и познакомиться с новой культурой, а потом вернуться в редакцию с богатым профессиональным опытом, чтобы пустить его на пользу газете. Понимаешь! Как говорится, случай делает тебя вором. А журналисты святостью не отличаются. Я помню одного корреспондента, который выбрал для своего «творческого отпуска» редакцию старейшей газеты в Кингстоне, на Ямайке – «The Cleaner». Вернулся он загорелый до черноты, сыпал шуточками на ямайском диалекте и каждый раз, как в Милан приезжал какой-нибудь писатель с Антильских островов, претендовал на то, чтобы взять у него интервью. Для главного редактора раздела культуры он стал настоящим кошмаром. Другой выбрал себе Калифорнию, и его «отпуск» обошелся газете в несколько миллионов лир. Он предъявил счета за покупки украшений и брендовой одежды, за курсы катания на водных лыжах и серфинга, за занятия пилатесом и посещение дегустаций вина, билеты на рок-концерты и оперные спектакли и даже счет за прокат фортепиано. Его вклад в работу газеты остался неизменным: то есть чуть выше нуля. Он был спортивным обозревателем, но квалификацию корреспондента так и не получил. А потому, когда ему поставили компьютер, быстро оформил медицинскую справку, где говорилось о серьезных проблемах со зрением: ему было противопоказано сидеть перед компьютерным экраном. В результате коллегам пришлось работать за него, а он либо сидел в баре, либо болтался по коридорам и обсуждал вопросы профсоюза. В конце концов его отослали подальше с глаз.

– Ничего себе истории, – рассмеялась Илария.

– У меня таких историй столько, что можно рассказывать до самого утра. Возьмем, к примеру, корреспондентов, присылавших материалы из-за границы. В 80-е они жили как лорды. Помню одного, который жил в Нью-Йорке, перебравшись туда вместе с семьей. Он был даже не номером один, его отправили в помощь старшему коллеге, посылавшему свои статьи из дома, с любимого дивана. Газета оплачивала ему большую роскошную квартиру на верхнем этаже небоскреба, из окон которой виден весь Манхэттен. Еще один добился места корреспондента в Китае, но жил не в Пекине, считавшимся тогда «непривилегированным», а в Гонконге. Он арендовал небольшой домик рядом с Рипалс-Бей, одним из лучших пляжей английской колонии, где снимали фильм «Любовь – самая великолепная вещь на свете» [79]. Ничего не делать – замечательно. Учитывая, что в том восхитительном месте не происходило никаких значимых событий, он посылал в редакцию самое большее по одному репортажу в неделю. Работа корреспондента, по сути, была отличным вложением. Достаточно просто пожить лет пять в какой-нибудь иностранной столице, чтобы сколотить себе капитал. И дело не в зарплате, зачастую более высокой, чем у других, а в особом положении, в возмещении расходов и, естественно, в отчетах о затратах, особенно когда они написаны кириллицей или иероглифами и произведены в неконвертируемой валюте. Такие счета оплачивали с закрытыми глазами. В бухгалтерии никто не сходил с ума, даже если все чеки были на китайском. И синьор корреспондент одевался у Карачени [80], разъезжал на «ягуаре», а каникулы проводил на яхте в Портофино. Не то что я, проведший всю жизнь, бегая по местам преступлений в занюханных деревеньках. Никогда не выбирай криминальную хронику, Пьятти.

Несмотря ни на что, они все-таки прекрасно провели вечер и весело пожелали друг другу спокойной ночи. Но спалось им плохо.

3 января

Пьетро Форести был встревожен. Он только что посмотрел очередной выпуск новостей, где говорили о нем и его жене. Все было бы прекрасно, если б не то дурацкое интервью с