Сюзанна и Александр - Роксана Гедеон

Близняшки сопровождали меня повсюду, куда бы я ни пошла. Они чувствовали себя отлично в любом обществе и были так обаятельны, что всех сразу располагали к себе. Они вызывали самое искреннее восхищение хотя бы потому, что были похожи, как две капли воды. И, кстати, они часто этим пользовались, чтобы разыгрывать взрослых. Они могли бы обмануть любого, кроме, пожалуй, меня.

С того времени как мы приехали в Париж, коллекция кукол у моих дочерей увеличилась вдвое, а уж о нарядах, посуде и мебели для них и говорить не приходилось. Кроме того, мои дочери и сами любили наряжаться и им очень нравилось слышать слова о том, какие они милые и очаровательные. Они, к счастью, стали более дружны. Каждое утро я расчесывала их золотистые волосы, завивала и повязывала им банты — так вот они даже не возражали, если их причесывали одинаково.

4 октября у Вероники и Изабеллы был день рождения, а у Вероники — еще и именины. Им исполнялось четыре года. Я с утра была вынуждена уехать из дома по делам и, к несчастью, взяла с собой Маргариту. Близняшки, оставшись на попечении доброй и мягкой Эжени и убедив ее, что в день рождения им все позволено, сами распаковали приготовленные для них подарки, добрались до шоколада и конфет и, не долго думая, стали их есть. Когда я приехала, у них началась рвота, а чуть позже — желудочные колики. Я была вынуждена позвать доктора. День рождения прошел очень грустно, потому что и Вероника, и Изабелла, бледные, лежали в постели и пили горькую английскую соль — единственное лекарство в таких случаях. Мне было их так жалко, что я даже не стала упрекать их за содеянное и не сказала, что они вели себя глупо для своего возраста. Да и какой у них был возраст? Четыре года всего.

Оказавшись в Париже, я долго думала, надо ли мне встречаться с Талейраном. Приехать к нему я как-то не решалась. Мне мешало смущение. Я с трудом представляла себе, как мы встретимся. Но, с другой стороны, в конце концов он должен был узнать, что я в Париже. Не покажется ли ему грубым и неблагодарным то, что я не известила его даже запиской о своем приезде? Ведь он был моим единственным другом. Ему одному в Париже я доверяла. Словом, положение казалось мне затруднительным, и я долго не приходила ни к какому решению.

Дела Талейрана за те месяцы, что мы не виделись, значительно ухудшились. Он и раньше не мог сказать, что ему доверяют директоры: они все, как один, считали его взяточником, вором и изменником. Но летом разразился большой скандал, в котором был замешан министр иностранных дел. Слухи ходили самые противоречивые, ясно было только одно: Талейран потребовал у американских уполномоченных, явившихся в Париж устроить какое-то дело о навигации, огромную взятку, а американцы не поняли и не стали платить. Более того, они возмутились так, что предали гласности сие чудное дипломатическое предложение и пожаловались своему президенту. Президент Адамс, в свою очередь, протестовал специальной нотой — словом, скандал был громкий. Причастность Талейрана к нему не была доказана, вину свалили на мелких чиновников. Утверждалось, будто бы пятьдесят тысяч фунтов стерлингов из взятки предназначались в подарок директорам. Тем не менее они-то сейчас больше всего и раздували этот скандал. Я только улыбалась, слушая все эти сплетни. Они меня искренне забавляли. Да и с какой стати мне было печалиться по поводу того, что Республика себя компрометирует? Меня больше волновала судьба Талейрана. Но он, паче чаяния, удержал за собой пост министра, стало быть, опасаться больше не стоило.

Но однажды утром я узнала ошеломляющее известие о том, что Келли Грант, его любовница, «почти что жена», очень красивая и изящная и очень глупая, была арестована в доме Талейрана в Отейле. Ее будто бы подозревали в причастности к роялистскому заговору. Я узнала об этом, когда сидела на скамейке в Люксембургском саду. Рядом со мной играли в песке Вероника и Изабелла. Отложив газету, я подумала: «Надо навестить его. Будет крайне некрасиво, если я этого не сделаю. Я искала его, когда была в отчаянном положении, и он выручил меня. Нельзя оставить его сейчас, когда у него неприятности».

Я подумала об этом, подняла голову и, взглянув в конец аллеи, увидела его собственной персоной. «Надо же, как бывает!» — мелькнула у меня мысль. Впрочем, этого можно было ожидать: в полдень министр всегда прогуливался в Люксембургском саду.

Дамы и офицеры, которые заполняли сейчас аллею, поглядывали на опального министра с нескрываемым любопытством: как же он себя поведет? Он шел, будто не замечая этих взглядов, — высокий, величавый, слегка надменный, с абсолютно невозмутимым лицом. Одет он бы, как всегда, в черный сюртук, белую рубашку с манишкой и тугой высокий галстук, повязанный с необычайной элегантностью. Чуть склоняя голову, увенчанную густыми светлыми, зачесанными назад волосами, он приветствовал дам, некоторым целовал руки, но ни перед кем не останавливался и не спеша шел дальше, опираясь на трость. Сейчас, когда на него было устремлено столько глаз, его хромота была даже менее заметна, чем всегда.

Он еще не подошел ко мне, а я уже бессознательно улыбалась, наблюдая за ним. Когда Талейран приблизился, я с самой искренней улыбкой протянула ему руку, думая про себя: как я могла бояться встречи с этим человеком? Да ведь ни с кем я не чувствую себя здесь легче и естественнее, чем с ним!

Я жестом пригласила его сесть рядом. Он сел, положил ладони на поставленную перед собой трость.

— Ну, как вам нравится этот спектакль? — спросил он, иронично изогнув бровь.

— Вы имеете в виду это всеобщее любопытство?

— Это любопытство, милый друг, становится просто вселенским. Я стал первой фигурой в Париже, Ни у кого нет более запятнанной репутации.

— Но вы остаетесь у власти. Я поздравляю вас с этим. Полагаю, больше нечего желать.

Он вздохнул. Потом быстро спросил:

— Вы слышали об этом деле с американцами?

— О, конечно, — сказала я с улыбкой.

— Что поделаешь — глупые люди! Дикари! Пуритане! Как развратила их Республика! Нет, я решительно предпочитаю иметь дело с европейцами. Они, по крайней мере, понятливее.

Я едва сдерживала смех.

— Меня тоже все это весьма забавляет, — сказал Талейран. — Но в последнее время как-то уж слишком много стало поводов для смеха. Этот Бонапарт… Вы себе представить не можете, до чего он меня измучил!

— Он зовет вас в Турцию? Хочет, чтобы вы помогали ему завоевывать Египет в Константинополе?

— Да.

— Но ведь вы обещали ему это.

Талейран покачал головой.

— Ах, Сюзанна, я ведь обещал только то, что он хотел от меня слышать. Не настолько же он наивен, чтобы предполагать, что я действительно отправлюсь с дипломатической миссией на край света. Вы слышали что-нибудь о турках, милая моя? Они под сердитую руку сажают посланников в Семибашенный замок и держат их там годами. Я не считаю себя человеком неискусным и неловким, но моей ловкости явно не хватит на то, чтобы убедить султана в том, что Бонапарт, отбирая у него Египет, хочет ему добра.

— И как же вы оправдываетесь перед генералом?

— Я пишу ему, что слишком долгое время был вдали от Отечества и не хотел бы покинуть его вновь. Впрочем, Бонапарт сейчас лишен возможности успешно возражать мне.

— Да, он слишком далеко…

Переменившись в лице, я серьезно спросила:

— Что это за слухи о мадам Грант, Морис? Это правда?

— Да.

— О, я так вам сочувствую. Надеюсь, будет какая-нибудь возможность помочь ей.

— Я уже попытался сделать это.

— Как?

— Я обратился с открытым письмом к Директории. Я написал, что мадам Грант глупа до крайней степени вероятия и не в состоянии ничего понимать, а тем более участвовать в заговоре. Полагаю, они освободят ее.

Усмехнувшись, он добавил:

— Я написал им, что люблю ее. Я написал это, хотя и знал, как это их позабавит. Я, конечно же, понимаю, что то, что они совершили с Келли, — это лишь для того, чтобы досадить мне.

Злость и досада прозвучали в этих словах. Я знала, что Талейран не в лучших отношениях с директорами, но сейчас поняла, что между ними, пожалуй, существует ненависть. Похоже, они больно ранили Талейрана, когда арестовали Келли Грант. Несмотря на ее пресловутую глупость, он был привязан к ней. Он даже щадил ее и скрывал свои похождения. Кроме того, еще в мае, собираясь уезжать, я слышала, что Келли беременна. Ей, наверное, скоро рожать, а ее посадили в тюрьму.

Мягко коснувшись рукой локтя Талейрана, я проговорила:

— Я очень надеюсь, Морис, что все обойдется и что мадам Грант не причинят там особых неприятностей. Но, Боже мой, как мне жаль, что все это доставило вам столько беспокойств. И то, что вы написали директорам, делает вам честь. Я знаю, как вы привязаны к Келли. Она такая наивная и простодушная.

— Вы, пожалуй, первая, кто не говорит о ее самом главном качестве.