Из воспоминаний - В Маклаков

На что эксперт имел наивность ответить, что он так заключил потому, что иначе, почему бы эта смерть называлась "красною"? Словом, медицинская экспертиза была для обвинения полным провалом. Положение поправил эксперт богословия Ивановский; он добросовестно признал, что это дело будет решаться медиками, а не богословами. Но если доказано, что покойный удушен и последние люди, которых потерпевший видел, были бегуны, то изучение их заблуждения позволяет понимать мотив такого убийства. Он рассказал про реформу Никона, про раскол, про учение, что в Православную Церковь вселился Антихрист; указал, что "жиловые бегуны" необходимы, чтобы настоящие бегуны могли существовать, но что с их точки зрения они поддались уже диаволу, что этот их грех может быть искуплен мученической кончиной и что в этом обвинение находит свое полное объяснение. Как присяжные к этому отнесутся, дело их совести. Он же дает объяснение, которое может быть им полезным, чтобы решить, достаточно ли этих мотивов или надо искать каких-либо других. Заседание было прервано до утра, и тогда произошел памятный для меня эпизод.

Я сидел в гостинице и готовился к речи, когда кто-то ко мне постучал и вошел древний старик с белой бородой, в черном подряснике. Он начал с того, что пришел открыть мне "великую тайну"; раз я, как это он знает, стараюсь помочь "православным", которые страдают за то, что остаются верны вере отцов и на которых за это клевещут. Никого из своих стариков они не убивают. Это все слуги Антихриста выдумали. Но православные не хотят допустить, чтобы те хорошие люди, которые помогают своим и которые ради этого жили в мире в грехе, в грехе бы и умерли. Потому перед смертью они их из домов их уносят, чтобы они умерли среди не грешного, {246} людского, а Божьего мира и чтобы руки нечестивых к ним не дотрагивались. Потому их перед смертью уносят в сад, огород или лес и там погребают, а нечестивцам говорят, что они "ушли Богу молиться". Я спросил старика, согласен ли он это суду объяснить? Он на меня рассердился.

- Я вам это открыл потому, что думал, что вы вместе с нами, а если вы на их стороне, то жалею, что вам эту тайну открыл.

Я его успокоил, дал ему слово, что об его визите ко мне я суду не скажу. А он просил передать подсудимому привет от старца - имени его я не запомнил. Я не мог нарушить своего обещания, да это было бы и не к чему. Я его показание использовал иначе. В своей защитительной речи я более всего занялся докторами. Это было легко.

Переходя к экспертизе Ивановского, я его похвалил, но сказал, что его экспертиза есть только фантазия, основанная на том, что эксперты признали смерть удушением. Но это сказали такие эксперты, которым верить нельзя. Потому остается в деле один только факт: бесследное исчезновение старых людей. Почему же не допустить другого более простого объяснения? И я изложил от себя то, что рассказал мне накануне старик. Сослался на обычай, когда даже цари перед смертью принимали схиму, чтобы умереть праведниками вне грешного мира. Тогда всё будет ясно, без всяких предположений убийства. Перед вами не убийцы, а хорошие люди, которые помогли "своему" умереть, как, по их мнению, прилично христианину, вне мирского соблазна.

Подсудимые были оправданы, к огорчению прокурора. Им был Л. В. Скопинский, позднее ставший прокурором Виленской судебной палаты и, если память мне не изменяет, до Революции погиб жертвой террористического акта. Он за оправдание винил суд, который не хорошо формулировал вопросы. Вопросы {247} обвиняли обоих в убийстве, а нужно было допустить возможность, что убил кто-то другой, а они были только участниками. Он мог быть и прав, судя по разговору, который был у меня с присяжными на вокзале при моем отъезде из Шуи. Они там меня обступили, были очень довольны, что я разнес докторов, но все же прибавили:

- Конечно, доктора сплоховали, но только мы-то знаем, что "красная смерть" существует. У вас в Москве этого не знают. Там нет "бегунов", а мы доподлинно знаем, что "красная смерть" практикуется. И шли какие-то примеры и имена.

- Но если бегуны и употребляют "красную смерть", то никто не может сказать, что именно эти люди убили: может быть и не они. Потому мы их и оправдали.

Так просто иногда объясняются непонятные с первого взгляда вердикты присяжных.

Через несколько дней после моего приезда в Москву пришел Плевако и принес полученное им из Шуи письмо. "Оно относится к вам", - сказал он. Это был отголосок процесса. Письмо было написано на пергаментной бумаге, славянской вязью, как писали прежде богослужебные книги. По содержанию это была благодарность Плевако за защиту в Шуе. Не знаю, кто сочинил это письмо, но я заподозрил в этом участие моего "старца". В его представлении я был послан Плевако; вероятно телеграмма, которой мы из Шуи с ним обменялись, дала такому предположению повод. Я из этого длинного письма запомнил две фразы. "Вам, г. Плевако - говорилось в нем, - отпущено от Бога семьдесят лет, более или менее, а в доверенном вами из "состава его личности" видится юношеский возраст". Наконец последняя: "Шуя и вся окрестность, как гром гремит: вот как безденежно защищал Московской Плеваки помощник".

{248} Чтобы с этим покончить, скажу несколько слов о другом процессе, связанном с этим. Я получил письмо от начальника Шуйской тюрьмы, что у него содержится арестант, которого будут судить за бесписьменность, как "непомнящего родства", и который просил меня приехать его защищать. Он прибавлял, что его просьбу поддерживает старец, с которым я познакомился на процессе "красной смерти". Обвинение против "непомнящих родства", т. е. тех, кто не хотел открыть своего имени, были чисто формальны. Никто не спрашивал о мотивах сокрытия имени.

Раз он его не открывал, то можно предполагать было худшее: что он может быть беглый каторжник, и таких "непомнящих" ссылали в Сибирь на поселение. Когда-то Н. В. Муравьев писал в "Русском вестнике" статью об этом массовом и курьезном русском явлении. Мне стало ясно, что это "бегун", раз ему покровительствует старец, и я не хотел ему отказать. Но как можно было его защищать? Вспомнив, что Плевако мне говорил о "либеральности" Сената, мне пришла такая мысль. "Непомнящих родства" карают потому, что не знают мотивов молчания и их предполагают преступными. А что если суд мотивы эти узнает, и они не будут преступны? Бегуны не считаются "особо вредной" сектой и за одну принадлежность к ним пока не карают. А тогда, если вера их запрещает им открывать свое имя - можно ли их за это карать? Конечно, сам Суд не решится на себя взять оправдание. Это дело Сената, как толкователя законов. Дело же низших инстанций установить только факт, т. е. в данном случае мотивы молчания. Я собирался применить тот принцип, который когда-то внушил мне Плевако. Показания подсудимого можно отвергать только, если они или не правдоподобны или противоречат фактам дела. Если нет ни того, ни другого, им должно верить.

Я приехал накануне в Шую, повидался с подсудимым, который оказался очень толковым. Он мне обещал объяснить суду, почему он не {249} может открыть им своего имени, заявить, что по его убеждению, со времени церковной реформы люди приняли печать Антихриста. Но обещал говорить это вежливо, без укоризны, с полным уважением к их судейскому верованию. На всё это он легко согласился; очевидно, он был не фанатиком, а просто к своей вере привычным. Я вошел в зал, когда шло заседание по другим делам. Были те же судьи, что на "красной смерти". Они смотрели на меня с изумлением: все дела так ничтожны, кого же я приехал защищать? Во время перерыва меня пригласили в совещательную комнату и расспрашивали, что мой приезд означает? Я им объяснил. Я не буду для подсудимого просить оправдания. Всё это я буду делать в Сенате, но первую инстанцию я прошу позволить подсудимому объясниться и записать показания его в протокол; суд может найти, что эти мотивы не оправдание, это дело его. Я же защищать подсудимого буду в Сенате. Судьи заинтересовались такой постановкой вопроса и только просили меня принять меры, чтобы подсудимый не увлекся и не наговорил лишнего, чего они не могут допустить по отношению к Церкви.

Когда началось заседание, я просил записать в протокол, что подсудимый меня уполномочивает принести на приговор суда апелляционную и кассационную жалобы и поддерживать их в Палате и Сенате. На традиционный вопрос о виновности, я посоветовал подсудимому признать факт вины и тогда председатель, по установленной практике, предложит ему дать объяснения. Всё обошлось благополучно. Подсудимый без утайки всё рассказал, объяснил, что он считает себя "православным", что судьи смотрят иначе и покуда они смотрят иначе, он им своего христианского имени не имеет права открыть. Иногда председатель считал себя обязанным его останавливать, напоминать об уважении к властям, и старик тогда извинялся, если в чем согрешил, и признавал себя обязанным властям {250} подчиняться. "Вы же, власти, поступите со мной, как хотите, я за всё буду своего Бога благодарить".