Методотдел - Хилимов Юрий Викторович

Надо сказать, что переезд оказался совсем неплох. Отсутствие администрации под боком тотчас сказалось на всеобщем настроении. В отделе установилось какое-то таинственно-игривое настроение, похожее на то, когда внезапно отключают вечером свет и люди в своих квартирах вынуждены жаться друг к другу и произвольно шутить, забывая о ссорах, а уж если зажигают свечи, то и вовсе воцаряется эталонный уют. Безусловно, этому способствовал местный антураж, чуждый нам по определению. Здесь были длинные мрачные коридоры со стенами, выкрашенными синей краской, и старые деревянные белые двери; пахло трубами и подвалом, тут ругались матом, а слесари шли из душа в раздевалку лишь в одних полотенцах. Последнее обстоятельство особенно приводило в восторг наших девушек. Наблюдая за ними, я в очередной раз убеждался, что в мужчинах слабый пол чаще всего ищет вовсе не ум, а неотесанную брутальность. Тем более это относилось к нашим дурочкам, которые, обитая во Дворце, оказались лишенными возможности «нюхать» настоящего мужика. Зато теперь этого добра было навалом. Они заигрывали с некоторыми из них, особенно с парнем, по которому было видно, что он не пил, к тому же был хорошо сложен и даже вежлив. Меня это, к моему собственному удивлению, дико раздражало. Самому себе я внезапно открылся жутким собственником, деспотом, который желает распространить свою власть и на такую деликатную область, как взаимная симпатия подчиненных. Это все оттого, что бессознательно я не хотел довольствоваться статусом формального лидерства, но стремился к чему-то более значительному.

Прежде всего с качком флиртовала конечно же Рита. С самого утра она спешила поделиться, какие комплименты ей наговорил этот парень или какие шутки он использовал, чтобы привлечь внимание.

Таня ожидаемо вела себя скромнее, но пару раз я видел, что называется, живой интерес в ее глазах. А однажды, зайдя в кабинет, я стал свидетелем, как этот змей-искуситель помогает Тане передвигать стол ближе к свету. Они премило щебетали в пустом кабинете, и я напридумывал себе, что парочка чуть ли не целовалась, перед тем как я появился. Мне показалось, что даже самая строптивая из всех девушек отдела — Зина — при разговорах об этом красавчике густо краснела и опускала глаза.

Контора была типичной, ни чем не отличалась от других таких же. В петляющих коридорах, похожих на гигантский кишечник, свет излучали лишь редкие лампочки. Местами царил почти полный мрак, а стук захлопнувшейся двери в конце коридора долго отдавался гулким эхом по всему этажу. Невольно думалось: психиатрическая клиника или тюрьма. На счет доверия здесь тоже было не очень. Часть коридоров перекрывалась на ночь железной решетчатой дверью, на которую вешался огромный замок.

На третий день работы, не зная об этой особенности, я оказался запертым. Пьяная уборщица не удосужилась проверить, остался ли кто в кабинетах, и с чувством выполненного долга перекрыла все выходы. Звать вахтера было бесполезно — он находился в своей бендежке в другом крыле здания.

Я позвонил Пете, чтобы он вызволил меня, но, как выяснилось, тот укатил к своей новой подружке в Гурзуф. Жутко хотелось есть. Я решил, что случившееся, наверное, на пользу, что мне дается время подумать, например, о том, каким должен быть Дворец, ведь со стороны всегда виднее, а сейчас я находился именно «со стороны», в буквальном смысле этого слова. Снова выложив из сумки ежедневник, я случайно наткнулся в боковом кармане на старые наручные часы, которые когда-то нашел во Дворце. И тут я ощутил, что вот-вот должны сойтись пазлы, что вот-вот что-то прояснится, но новая волна голода увела меня в сторону шкафа, где лежали хлебцы.

И когда я жевал эти жалкие хлебцы, в моей голове проносились причудливые образы — выпуклые, как сквозь линзы, и блестящие, как начищенные восточные медные кувшины с тонкими носами. Дворец вдруг предстал некой тайной, которую необходимо было во что бы то ни стало разгадать любому, кто переступает его порог, а иначе нет смысла входить. В залах мягкий свет, и декоративные шторы в дверных проемах ласково касаются головы. Кругом замысловатые предметы из давно минувшей эпохи: музыкальные шкатулки, табакерки, громоздкие часы, фарфоровые статуэтки и механические игрушки. А потом и вовсе целая галерея автоматонов; у человека неискушенного дух захватывало от такого механического разнообразия. С каждым новым шагом сердце начинает биться все чаще, и кульминация неизбежно должна была наступить, как только ты входишь в темноту зрительного зала.

Как ни странно, но длинные угрюмые коридоры жилищно-коммунальной конторы повлияли на способность отдела к новым идеям, а может быть, сам факт переезда не только переместил нас в физическом пространстве, но и оживил приток свежих мыслей. По крайней мере я обратил внимание на то, что у нас намного интереснее стал проходить «мозговой штурм», коллеги стали высказывать довольно любопытные и самое главное — смелые предложения. Видимо, под впечатлением недавнего потопа Петя Порослев предложил концепцию Дворца как корабля, где все будет стилизовано под мотив путешествий и приключений. Зина Дрозд настаивала на активном использовании нашего сквера, где дети и педагоги смогли бы проводить занятия, как в древнегреческих гимнасиях. Рита Кайсина говорила, что детей нужно наделить большей самостоятельностью в обучении, чтобы они могли сами выбрать специализацию и конкретную тему. Было много разных идей, но во всех рассуждениях звучала мысль о том, что студии не должны существовать изолировано друг от друга — между ними должна быть какая-то ощущаемая детьми связь. Вот! Нужно было чем-то объединить все происходящее во Дворце. И тут я понял, что для этого в первую очередь следует объединиться нам — сотрудникам, найти что-то общее и интересное, договориться, начать делать одно на всех дело, стать зависимыми друг от друга в самом лучшем значении этого слова. Задача очень сложная, потому что изначально Дворец не был клубом единомышленников, здесь никто не нуждался в своем коллеге; люди привыкли жить в самоизоляции, как в условиях пандемии, но эта самоизоляция была добровольная. Да что там Дворец, в собственном отделе я не чувствовал себя в полной мере в кругу своих. Но сколько бы ни казалась невыполнимой задача, я твердо понимал, что альтернативы нет.

Мысленно я вновь и вновь обращался к тетради бывшего начальника методотдела, как к некой панацее. Мне казалось, что там непременно есть то, при помощи чего может начаться преображение Дворца. Но что толку досадовать?.. Утратив надежду найти тетрадь, я решил сам написать нечто подобное, чтобы затем воплотить изложенные на бумаге идеи. Я решил наконец высказаться, чего бы мне это ни стоило. К тому же небо благоволило нам — директор неожиданно уехал в отпуск, и у нас появилась отсрочка.

В таких мыслях меня застали утром Петя и дежурный вахтер, верно, как-то по-своему истолковавшие решимость, которую излучало мое лицо.

После моего заточения ту неделю, что мы провели в жилищно-коммунальной конторе, я помню очень смутно. Потому что сам провел ее в настоящем творческом забытьи. Думал, рисовал, писал, зачеркивал, снова писал, снова зачеркивал, опять писал… И не было видно конца этой работы. Часто казалось, все плохо, все не то, не дожато, не додумано, сыро и что я не сдюжу. Несколько раз я приходил к выводам, что не буду это обнародовать и пусть себе все идет, как и шло до этого, или же ограничусь одной из идей, что предлагали коллеги. Но проснувшись на следующее утро, я упрямо продолжал проектировать образ нового Дворца, а когда закончил работу, решил идти ва-банк. Я написал директору, что хочу защитить свой проект открыто и публично, в присутствии всего коллектива. «Хорошо. Я не возражаю», — флегматично ответил Горовиц.

Эти долгие коридоры лабиринта, то прямые, то внезапно закручивающиеся зигзагами, ведь они для того и созданы, чтобы куда-то вывести в конце концов? И ничего, что они такие мрачные, зато после все будет ярче. Бескоридорье своей обширностью может обрушить, затопить, в нем очень легко потеряться. Без этих стен куда идти? что делать? Не понятно. Другое дело — коридоры. Нет, они определенно необходимы в нужное время, особенно когда утомленная блужданием, уставшая, вымотанная мысль не может найти выход. Ей нужно помочь и вывести к свету. При этом не надо бояться, будто коридоры посягают на самостоятельность и свободу. Их основная задача выпустить, исторгнуть человека из своих недр, но никак не наоборот.