Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

я знаю, это я виноват… О, как она, бедная, страдала от своего двойственного положения! Мы, мужчины, этого не понимаем. Но ради любви ко мне она сознательно пошла на позор. А в результате чахотка… А я жив. Зачем?

Кто-то появился за спиной Горчакова, потому что взгляд Тютчева вдруг обрел особую остроту. Горчаков обернулся: в дверях стояла жена поэта. Вице-канцлер встал и отвесил женщине нижайший поклон. Она сказала:

— Я сегодня же увезу тебя, Федор, из России…

Тютчев снова оказался в кругу семьи, а дочери, как и жена, с благородным тактом делали все, чтобы он забыл о могиле, которую поливали серые петербургские дожди. Поэта, будто ребенка, нуждавшегося в развлечениях, сажали с поезда на поезд, с парохода на пароход, его перемещали из одного отеля в другой. Тютчев был тих и покорен, безответно погруженный в самого себя. Он прижался — всей душою! — к тому праху, что остался на родине. Глазами слепца Тютчев озирал ярчайшие краски божественной Ниццы; из груди его, трагически умолкнувшей, вдруг вырвалось, словно стон, откровенное признание:

О, этот Юг! О, эта Ницца! О, как их блеск меня тревожит! Жизнь, как подстреленная птица, Подняться хочет — и не может, Нет ни полета, ни размаха — Висят поломанные крылья, И вся она, прижавшись к праху, Дрожит от боли и бессилья…

Горчаков встретил его в сытой чопорной Женеве.

— Пережить — не значит жить, — сказал поэт. — Для меня все уже кончилось… навсегда. А для вас?

— И для меня кончается, — ответил Горчаков.

Вокруг них сгущалась старческая пустота.

— Прошу вас — только не молчите. Понимаю, что многое закончилось, но о политике-то вы говорить можете…

— О ней могу.

— Так скажите, ради чего все эти марши средь оазисов пустыни? Что вам там надо? Неужели хлопок?

— Нет, не ради хлопка наши генералы самочинствуют в этом пекле. Я и сам не всегда понимаю, что творится за Оренбургом. Там вроде бы политическое единоборство с Англией сомкнулось с целями улучшения границ. Военный министр Милютин считает, что виноваты сами англичане! Своей подозрительностью к нашей политике они и толкают наших генералов на закрепление стратегических рубежей.

— Значит, чистая стратегия?

— Нет, и экономика. Даже хлопок…

Они вышли на улицы Женевы, спустились к озеру.

— Когда я был в Мюнхене, — рассказывал Тютчев, — профессор Блунчли сказал мне о Бисмарке так: «Мы, немцы, обожаем насилие даже в том случае, если его творят над нами. Во времена политических бессилий в нас проступают черты философского идеализма, но стоит нас вооружить и ударить в барабаны, как вы не узнаете тихих пивоваров и башмачников: в них пробуждается древний дух варваров…» Вот так-то, любезный князь! Вам не страшно? — спросил он Горчакова.

— Нет, — спокойно ответил тот.

* * *

Снова Петербург, снова Певческий мост…

— Итак, — сказал Горчаков, — я весь внимание.

Граф Кейзерлинг оказался тощим высоким человеком в форменном сюртуке; волосы уже седые; улыбка очень мягкая.

— В старом Ревеле, где я предводителем эстляндского дворянства, многое осталось от цеховых предрассудков. Столяр, делающий стулья, уже не будет мастерить стол, а делающий столы не сделает вам стула. Я палеонтолог, но из цеха чистой науки решил постучаться в чужой мир политики…

— Gut, — крякнул Горчаков, вроде одобряя.

— Я не только немец, — продолжал Кейзерлинг, — я еще и русский ученый. Наука сама по себе космополитична, но ученые не всегда космополиты: я — русский патриот. Бисмарк — моя давняя слабая струна! Любя его, как друга юности, я порою просто не перевариваю его. Пользуясь случаем пребывания в столице, я хотел бы лично предостеречь вас относительно этого безбожного господина…

— В чем? — спросил Горчаков, и цейсовские линзы его очков вдруг ослепительно вспыхнули на солнце.

— Бисмарк — лжец! Да, он способен на привязанность к людям, пейзажам, чибисовым яйцам и собакам. Но вы не верьте, что он любит Россию, — он лишь боится ее. Бисмарк агрессивен по складу натуры, он способен причинить множество бед не только отдельным личностям, но и целым народам.

Конечно, ученому нелегко дался этот шаг, и на искренность Горчаков решил ответить тем же святым чувством:

— Но политика не торговля, и я не могу избирать для себя приятную клиентуру. Даже в агрессии меня интересует политический результат. Не забывайте, что Черное море — наша чувствительная подвздошина, а там мы обезжирены и обескровлены. Все эти бисмарки, рооны и мольтке крутят крылья своей мельницы, а она мелет муку для нас… Не подумайте, — предупредил он, — что я политический тиран, не внемлющий людским страданиям. Я не закрываю глаза на зло и даже, где это можно, предотвращаю его. А конечный результат политики, проводимой мною, обнаружится не сразу…

Кейзерлинг поднялся, чуть смущенный:

— Я, очевидно, чего-то не понял как надо. Делающий стулья не должен делать столы.

— Но я оценил ваше благородство. Вы немножко наивны, как и следует человеку науки, а я, наверное, слишком жесток в вопросах, кои относятся до чести моего отечества.

Отвесив друг другу церемонные поклоны, они расстались. Горчаков долго стоял посреди кабинета — думал…

Кажется, он разгадал подоплеку ухищрений Бисмарка в состряпанном им альянсе с Австрией, но в Вене пресыщенные гордостью дельцы еще не осознали, чем закончится экзекуция над «датским ребусом».