Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Делль Виктор Викторович

В этот раз Каримбаба встретил меня на околице. Он был чем-то встревожен. Я слез с коня, поздоровался, как всегда, весело, с шуткой, но Каримбаба ответил мрачно:

— Плохо, Матвей, совсем плохо, — вместо радушного восточного приветствия заговорил он. — Вчерашний день два человека бросал колхоз и ушел. Колхоз бросает, только барашка режет, мясо берет, уходит.

— Как это так?! Куда уходят?! Какое имеют право? — повторял я нелепые вопросы. — Говори толком, чего загадки загадывать?

— Что такое толком? Не понимаешь? Народ уходит, селение бросает. Куда уходит — Каримбаба не знает. Гулямханбек один знает. Он свой надежный человек присылал.

— Когда присылал? Где этот человек?

— Не знаем. Ничего не знаем, Матвей. Он сказал и ушел. Сказал: Гулямханбек все хорошо помнит, ничего не прощает. Очень скоро свой дом приезжает. Колхозный всех резать будет. Хона поджигать будет. Детей огонь бросать будет…

Новость эта очень меня расстроила. Сегодня только угрозы, а завтра Гулямханбек ворвется в селение и натворит столько бед, что нелегко будет удержать колхоз от развала. Этот бандит не из таких, чтобы бросаться словами. Он уже не раз пытался свести счеты с колхозниками: убил председателя, захватил и угнал на ту сторону отару овец вместе с чабанами. Пытался поджечь селение…

Доложил я о случившемся начальнику заставы, а он, вместо того чтобы призадуматься или осердиться, поглядел на меня прищуренными глазами и улыбнулся:

— Растерялся?

— Да нет, — неуверенно пробормотал я.

— Вижу. А ты думаешь, я посылал тебя только для того, чтобы ты лошадей там ковал да телеги чинил? Нет, не только за этим. — Он помолчал немного, а потом сказал: — Ну вот что, ежели этот прохвост полезет через границу, встретим как полагается. Но думается мне, что Гулямханбек в настоящий момент не решится на такой шаг — разлад у него в шайке идет: награбленное между собой поделить не могут. Это мы точно знаем… А тебе, дорогой товарищ, придется денек-другой в колхозе побыть, народ успокоить, ну и, конечно, принять меры, какие следует, чтобы все на свои места поставить. Действуй! Не один, конечно, с активом. Хороших людей хватает. Все не побегут, не поддадутся на провокации и на угрозы…

Вернулся я в колхоз. Каримбаба опять за околицей меня встретил. Докладывает, что пока меня не было, из колхоза еще одна семья ушла.

— Я немножко думал, Матвей, — начал он, поглядывая на меня. — Надо мамашку Гулямханбека тюрьма сажать. Пущай там немножко сидеть будет. Хорошо?

— Хорошо, да не совсем, — ответил я с удивлением. — За какие же преступления решил ты упрятать старуху в тюрьму? Она, вроде, никого не трогает, никому не угрожает. Доживает век, коптит небо и все.

— Э-э, Матвей, Матвей, зачем так не понимаешь? Чтобы Гулямханбек боялся немножко. Он посылал к нам человека, мы тоже будем посылать человека. Будет угрожать, мы тоже будем угрожать. Мамашка тюрьма сажаем, нервы немножко портить будем ему.

— Нет, такое дело не пойдет, Каримбаба, — решительно возразил я. — Ты в заложники хочешь взять старуху? Не подходяще. Она хотя и буржуйского происхождения, а все равно старуха. Мать. Что-нибудь другое придумать надо…

Собрали собрание. Поговорили. Но никого не успокоили. Народ держится настороженно, каждый уйти с собрания поскорее торопится. Понял я, что пока Гулямханбек живет в добром здравии возле границы, колхозу не видать спокойной жизни. Страх постоянно будет висеть над жителями селения.

— Думай, Каримбаба, думай хорошенько, — говорил я своему другу, когда мы остались с ним в колхозной кузнице возле чуть тлеющего горна.

А весна уже степь будоражит — время большой работы пришло на поля. Над землей голубая хмарь подымается. Курганы дымком курятся. Трава по ложбинкам пробивается… И такое множество птиц кругом, что если собрать в одно место весь их писк и гомон, весь щебет и свист, всю их тоску и радость — с ума сойти можно, оглохнуть. Только бы работать сейчас, землю от зари до зари ворочать. А тут ломай голову, как народ успокоить и удержать от паники.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Думай, Каримбаба, дело не ждет…

— Что думать? Эх, Матвей, плохой наше дело. Я совсем сердитый сейчас. Задушил бы этот шакал. Пошел туда, той сторона, немножко ждал и душил его. Хочешь, так будет?

В глазах его была отчаянная решимость. Мне даже не по себе стало от этого взгляда.

— Нет, не подходит.

— А, что такое подходит? Он колхоз хочет совсем душить, новую жизнь, которую товарищ Ленин давал, душить хочет! Это подходит?! Он советский человек убивает, кинжалом режет — это тоже подходит, да?! — Каримбаба горячился, глаза стреляли искрами.

— Не об этом разговор, — возразил я. — Просто нельзя тебе ходить за границу… Бандиты хорошо знают, кто ты такой…

Я сердцем чувствовал, что решение этого сложного дела где-то близко.

— Мне нельзя! — воскликнул он. — Хорошо. Другой человек может ходить. Я знаю, есть такой человек.

— И не убивать, — заметил я строго. — Зачем мы руки будем об него поганить? Заманить сюда… Пусть народ поглядит на этого черта и спросит с него полной мерой за все.

— Конечно, пускай спрашивает!..

Долго мы говорили в этот вечер, обсуждали одно предложение за другим, спорили и даже сердились — слишком все-таки горячий человек Каримбаба. На ночь я остался в кузнице: новые лемеха ставил, потом взялся за сеялку. На следующий день я ждал, что пахари в кузницу за инвентарем придут. Но никто не приходил. Даже Каримбаба. Обезлюдело селение, притихло. Мне даже как-то жутко стало от этой тишины. Вдруг Каримбаба, по своему отчаянному характеру, махнул на ту сторону. Что тогда делать?

В полночь пришел Каримбаба. Плюхнулся у горна, привалился к плетенке с углем и захрапел. На рассвете проснулся и спрашивает: сколько проспал?

— Что проспал, не воротишь, — ответил я ему. — Докладывай о деле. Жду тебя целые сутки.

Каримбаба был спокоен и даже слегка улыбался.

— Порядок, Матвей, — сказал он. — Может, сегодня будет, может, завтра будет; Гулямханбек сам придет в селение. Сулейман такой хороший человек. Он все сделает, что Каримбаба захочет. Такой хороший человек Сулейман…

Каримбаба был рад, как ребенок, и теперь готов был говорить без конца. А я встревожился. Я хорошо знал этого Сулеймана. Было время, когда он водил дружбу с беднотой, потому что и сам был не из богатых, а потом вдруг ушел с Гулямханбеком на ту сторону. Вместе с ним бывал в набегах. И только полгода назад откололся от него — пришел, бросил оружие и стал жить в кособокой хоне, которая, как гнездо ласточки, прилепилась к обрыву на краю селения. Что разъединило главаря банды и его джигита, никто не знал. А Каримбаба и и в чем не сомневался. Он доверялся Сулейману с какой-то детской доверчивостью.

— А вдруг он?..

— О-о, зачем так?! — И снова глаза Каримбабы высекли искры. — Сулейман сказал: очень хорошо будет. — Он подобрал под себя ноги, обутые в крючконосые чарыхи, и стал рассказывать:

— Сулейман придет на той сторона и такой слова будет говорить Гулямханбеку: мамашка его совсем-совсем плохой стал. Скоро помирать будет. Еще один раз своего сына увидеть хочет, сказать ему кое-что хочет. Прощаться перед смертью немножко хочет… Сулейман скажет такое — Гулямханбек обязательно придет. Один для такой дело придет, никакой банды с собой брать не будет. Сулейману верить будет… Это очень хороший для него приманка…

Приманка приманкой, а я собрал человек десять надежных ребят и расставил их так, что все подступы к селению были в наших руках. Мы с Каримбабой и еще двумя неплохо устроились во дворе той хоны, где жила мать Гулямханбека. И потянулось время: минута казалась часом, час — сутками. Когда на селение опустились густые сумерки, к нам пришел посыльный от наблюдателей и доложил, что три человека перед вечером нарушили границу с той стороны и, отпустив лошадей, залегли в кустах ракитника километрах в пяти отселения.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Он! — волнуясь, прошептал Каримбаба. — Зачем три человека? Два!

— Три, — повторил посыльный. — Может, ошибался?