"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли

— В море, значит, — хмыкнул он, глядя на то, как рассыпаются хлопья пепла в камине. «И успел обрюхатить еще одну шлюху перед смертью. Ну, хоть она тоже сдохла, с отродьем ее, меньше хлопот будет. А братец мой жив, значит. И та девчонка жива. На троих, значит, наследство, придется делить. Ну ладно, это мы еще посмотрим.

— Вот только, зная дорогого папу, — Майкл чуть улыбнулся, — кроме наследства, он еще кое-что, наверняка, припрятал, зря он, что ли, тридцать лет в Карибском море плавал? Доберусь до Лондона, схожу, узнаю — вдруг папа оставил письма какие-нибудь? Наверняка, — Майкл закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Он лег на койку, повернувшись лицом к переборке, и, сжав зубы, велел себе: «Терпи».

Терпеть становилось все труднее, — в джунглях, стараясь выжить, он просто об этом не думал, а сейчас, когда в каюту с берега веяло томной, осенней жарой, когда корабль чуть покачивался на легкой волне, — Майкл опять почувствовал то, что он усмирял все эти годы.

«Не сейчас, — сказал себе он. «Тогда, когда у тебя будут деньги, тогда, когда ты будешь на пути туда, к своей цели. Только тогда, но не сейчас».

Он встал, и, пройдя в боковой чулан, сняв рубашку, облился водой. Вытираясь, он прислонился лбом к доскам, и, заставил себя вспомнить Санта-Ану. Как и всегда, это помогло — желание сменилось отвращением, и Майкл, устроившись на койке, облегченно вздохнув, опять взялся за Библию.

Хосе приложил пальцы к смуглому запястью больного и затаил дыхание, одновременно, внимательно, осматривая морщинистое лицо. Сердце билось с перебоями, то часто, то медленно, замирая. «Странно, — подумал он, — лицо истощено, а на теле — отеки».

Юноша вымыл руки горячей водой и осторожно приподнял оба века — по очереди. «Еще и паралич глаза, — пробормотал он.

— У него болят ноги, он с трудом ходит, и не помнит, как его зовут, — раздался сзади мягкий голос наставника. Индиец говорил на хорошем португальском, и, когда Хосе, приехав сюда, в горы, удивился, услышав его приветствие, тот только улыбнулся: «Я полвека лет лечил там, — он махнул рукой на тонкую полоску океана, — в городе. Вот сейчас, на старости лет, сюда перебрался».

Хосе окинул взглядом тонкую, стройную фигуру индийца и подумал: «Интересно, когда он начал лечить? Ему же лет шестьдесят, не больше».

— Мне восемьдесят три, — сухо сказал врач. «Пойдемте, покажу, где вы будете жить».

Комнатка оказалась крохотной, но чистой, кормили — хоть и скромно, без мяса, — но вкусно.

Хосе, однажды вечером, сидя при свече, приводя в порядок свои записи, подумал: «Вот бы не уезжать отсюда подольше».

Он посмотрел еще раз на больного и, вздохнув, сказал: «Это может быть старческое помутнение ума, сопряженное с болезнью сердца. Ему же лет семьдесят?».

— Ему тридцать, — ядовито сказал наставник, — и два месяца назад он играючи таскал мешки с рисом там, в порту.

— Да, — Хосе задумался, и, посмотрев на деревянную миску, что стояла рядом с больным, спросил: «Почему его кормят иначе, чем остальных? Всем сегодня давали обыкновенный рис, я сам его ел, а ему — что-то другое, — юноша понюхал. «Это тоже рис, но какой-то странный, я такого не видел».

— Молодец мальчик, — нежно сказал наставник. «Это рисовые отруби».

— Но зачем? — удивился Хосе. «Что они изменят?».

— А! — индиец поднял длинный, чуть костлявый палец.

— Вот об этом мы будет говорить вечером, после ужина, а за него, — врач наклонился и ласково поправил на больном тонкое одеяло, — ты не беспокойся, его вовремя привезли и отсюда он уйдет на своих ногах. А теперь пойдем, червь у того ребенка уже показался в язве, надо начинать его вынимать.

Вечером, после занятия, Хосе подошел к ограде террасы и посмотрел на океан. «Ничего-то мы не знаем, — вдруг усмехнулся юноша, — ну, кто бы мог подумать, что человек может серьезно заболеть просто потому, что ел обыкновенный рис».

Он оглянулся вокруг и, полюбовавшись садом, добавил:

— Надо же, в каждом растении, в каждом дереве, или цветке есть польза. И почему мы, в Европе, так мало используем коноплю в лечении? Глушим пациентов опиумом направо и налево, а конопля, оказывается, незаменима, при постоянных болях. Правильно я сделал, что сюда целый мешок тетрадей привез, хоть есть куда рецепты записывать.

Он потянулся и, широко зевнув, подумал, о завтрашней операции. «Будем чинить сломанный нос, — пробормотал он, — я и не знал, что так можно. Ну, хоть высплюсь сегодня, вроде тихий день был.

Хосе пригляделся к низкому, беленому зданию храма, и, приставив ладонь к глазам, понял, что отдохнуть ему не удастся — наставник махал с порога рукой.

Уже на рассвете юноша вышел наружу, и, сняв испачканный кровью фартук, прислонился к стене.

— А ты что думал? — рассмеялся индиец, потрепав его по плечу. «Это у тебя первая двойня?».

— У нас, — Хосе махнул рукой на запад, — акушерки детей принимают, врачей зовут только когда операцию надо сделать…, - он замялся.

— Убить роженицу или ребенка, да, — сухо ответил наставник. «Ну, как я тебе уже говорил, — резать мы все умеем, а вот сделать так, чтобы резать было не надо — это, мальчик, приходит с опытом».

— Невозможно сделать так, чтобы роженица после этой операции не умерла, — горячо, несмотря на усталость, ответил Хосе. «Просто даже от боли…

— От грязи умирает больше людей, чем от боли, — ехидно сказал индиец. «И чтобы такого не случилось — иди, согрей воды, и как следует, прокипяти все инструменты. Ну и комнату, конечно, вымой. В добрый час мальчики-то родились, — добавил врач, глядя на встающее из-за гор солнце. «Надо будет их гороскоп рассчитать».

Хосе рассмеялся. «Вы в это верите?»

— Верю, — коротко сказал индиец и подтолкнул ученика к колодцу: «Я не за тем потратил столько денег на лучшие ножи в округе, чтобы они ржавчиной покрылись. Иди, работай».

Вечером, добравшись до своей комнаты, Хосе достал дневник, и, окунув перо в чернильницу, замер, рассматривая свои руки. Следы от детских ожогов совсем уже стерлись. «Я ведь ничего не помню, — пробормотал он. «Папа говорил, что я играл рядом с очагом. Я сирота, мои родители умерли, папа подобрал меня в Лиме. Мой отец был испанцем, а мать — индианка».

Он и, правда ничего не помнил — только иногда, редко, ему снился костер — высокий, большой, он слышал отчаянный крик женщины и звук выстрелов. Еще почему-то пахло миндалем и апельсиновым цветом. Хосе даже отцу не говорил об этих снах — да и не сны это были, а так — обрывки, видения.

Проворочавшись почти всю ночь, на рассвете он посмотрел в беленый потолок, и пробормотал: «Папа же говорил, мне, когда я родился, да. В марте».

После трапезы — лепешки, кокосовое молоко и какие-то фрукты, Хосе, подождав наставника у входа в храм, где помещались больные, краснея, сказал:

— Я тут подумал — а можно рассчитать мой гороскоп? Не то, чтобы я в это верил, да и нельзя нам…, Только я точного времени своего рождения не знаю, да и дня, когда я родился — тоже.

Только месяц и год».

Индиец ласково посмотрел на него и ответил:

— Ну, это не страшно. А что ты не веришь, и вам нельзя — он хмыкнул, — так там, — он показал рукой на равнину, — я кому только гороскопы не рассчитывал. И все не верили, и всем было нельзя. Пошли, — он подтолкнул ученика, — во-первых, червь высунулся еще дальше, а во-вторых — привезли больного с какой-то странной лихорадкой, он пока отдельно от других, надо его осмотреть, как следует.

Хосе на мгновение обернулся, и, подставив лицо утреннему солнцу, улыбаясь, замер на пороге прохладного, чистого храмового зала.

«Отец тут был, — внезапно подумал Майкл Кроу, проталкиваясь через шумный, остро пахнущий пряностями базар. Жемчуг — белый, розовый, серый, — был насыпан в глиняные, большие горшки, в полутьме лавок колыхались разноцветные, драгоценные шелка, откуда-то доносился запах еды.

— Он же рассказывал нам, еще там, в усадьбе, я помню. Теодор еще тогда картинки рисовал, с языческими храмами. И деревенский дом наш нарисовал, когда мы на «Святую Марию» уезжали, на прощание. А потом, когда мы в Лондон вернулись, рисунок этот в усадьбе Клюге повесили, в кабинете дяди Питера. Все правильно. Там сейчас эта шлюха всем заправляет, вдова, так сказать. Под всей Европой повалялась, и разыгрывает из себя приличную даму».