Книга Полетов - Кейт Миллер

У меня вошло в обычай подавать ему чай с печеньем, каждый раз придумывая что-нибудь особенное, и мы беседовали о разных вещах, чаще всего о нашем общем увлечении. Первое время я насмехалась над его знаниями, ведь поддеть его не составляло труда. Он никогда не отвечал, но безропотно выслушивал и продолжал с того же места, где его прервали.

Он знал название каждого цветка, когда его сажать и как за ним ухаживать. О цветах он говорил как говорят о друзьях, посвящал меня в искусство аранжировки, превознося умение наслаждаться природой, стремясь опровергнуть бытующее мнение о принципах композиции. Постепенно я перестала смеяться над ним и погрузилась в его мир, в течение его мыслей. Он плакал, рассказывая о пренебрежении к полевым цветам.

- Никто не видит их, - всхлипывал он. - Они сироты, изгои, выброшенные на пустыри и в канавы. Разве цветок можно меньше любить, если его название позабыто?

Как-то вечером он отвел меня к себе домой, в сад из трав, и упросил, чтобы я всмотрелась в эти дебри. И хоть издалека двор выглядел так же беспорядочно, как лесная поляна, встав на колени среди стеблей, я увидела, что все тщательно выстроено по его странным представлениям - не рядами или кругами и не по номерам, но в ритмах его сердца, электрических токов, что маленькими молниями ветвятся в наших черепах.

Но теперь я стала мишенью для оскорблений. Родители и друзья, заметив, сколько времени я провожу с садовником, кричали, что я влюбилась в траву, что стала безнравственной и что все мои излияния о красоте - чепуха, если уж я опозорила себя дружбой с таким уродом.

И я оттолкнула его. Вместе с друзьями я смеялась над его птичьей сутулостью и носом, как осадный таран, на улице награждала его обидными прозвищами, а проходя мимо его тележки, выдергивала цветы, швыряла их на мостовую и топтала ногами. Конечно, после такого обращения он перестал заглядывать ко мне по вечерам, хотя по-прежнему привозил к дому тележку, держась в стороне от поклонников, и смотрел в мое окно. Тогда я задувала свечи, чтобы незаметно выглянуть из-за шторы, и слезы капали в жасминовый чай, ведь только после расставания я поняла, что люблю. Только когда вынудила его уйти. Снова и снова вспоминала я наши разговоры, освобождавшие меня из плена зеркал. При нем мне не нужно было прихорашиваться или позировать, ведь я не считала его достойным внимания, и так он сумел провести мою гордость.

Что нам дорого, то прекрасно. Прочие называли его травой, но были травой сами, стремясь к одному и тому же и становясь одинаково безликими. Он стоял как единственный нарцисс на подстриженном газоне, источая красоту, как вулкан извергает лаву. Если бы я только могла произнести это тогда, как делаю сейчас. Моя собственная спесь заперла перед ним дверь, оставив меня внутри, а ключ потерялся.

В отчаянии ломала я голову, как вернуть его назад, не ущемив своей гордости, пока не вспомнила наконец один старый разговор. Я спросила его тогда о самых редких цветах, и он рассказал о таком, что растет в пустыне и цветет раз в четырнадцать лет, и о цветке снегов, что раскрывает лепестки всего на минуту, пока их не сгубит мороз, и еще о таящемся в дебрях плотоядном цветке с клыкастыми челюстями, что охотится на ящериц и летучих мышей и способен откусить палец неосторожному путешественнику. Рассказал о цветке размером с бочонок, пахнущем тухлым мясом, о крошечном цветке в форме осы, растущем на вершине деревьев, и цветочной лозе, из чьего сока делают духи, унция которых стоит как хороший дом.

- И ты все их видел? - спросила я, а он уверил, что да, ведь в поисках их прошла вся его жизнь.

- Но какой же из всех цветов самый редкий? – спросила я тогда. - Редкий настолько, что даже ты его не видел?

Тогда он надолго замолчал, склонившись над чашкой с чаем, которую держал кончиками пальцев, словно боялся, что оставит синяки. Наконец он поднял взгляд.

- Есть цветок, - сказал он, - о котором мне рассказывал Дядя, цветок-легенда, которого не видел ни он, ни кто-либо из живущих садовников.

- Какой же это цветок?

- Это цветок, растущий в долинах страны смерти.

И больше он не произнес ни слова, хоть я умоляла рассказать, каков цветок на вид и как он пахнет. Он оставил чай, покачал головой и отправился со своей тележкой восвояси.

Теперь этот разговор подсказал мне, как нужно поступить. На следующий день, гуляя с подружками, мы услышали его колокольчик, и я направила компанию к его тележке. Оказавшись рядом, я остановилась и обернулась к нему, придержав деревянную ручку тележки.

- Юный цветочник, хочешь меня поцеловать? - спросила я.

Мои спутницы захихикали, предвкушая насмешку. Впервые подойдя ко мне, он краснел и смущался, как девушка, теперь же взглянул мне в глаза и просто ответил:

- Да.

- Тогда, - сказала я, - ты должен принести мне цветок, ведь моя ваза пуста. Но я не простая девушка, и мне не нужен простой цветок. Ты должен принести самый редкий - тот, что растет в долинах страны смерти.

Тут он побледнел как полотно, но не отвел глаз от моего лица. Долго мы молча смотрели друг на друга, веселье же в моей свите тем временем совсем стихло. Даже они почувствовали серьезность момента.

Наконец он кивнул и едва различимым шепотом произнес:

- Я его принесу.

И покатил тележку вдоль улицы к своему дому.

Потом он пропал. Год я ничего не слышала о нем, а хозяйки сетовали, что букеты их стали куда хуже и что больше нельзя купить редких цветов, какие они любят.

Раз я встретила его дядю, с мутным взором подпиравшего дверной косяк, и спросила, нет ли известий о племяннике, но он ничего не знал.

Через тринадцать месяцев с его исчезновения, в самую длинную ночь в году, я была разбужена поцелуем. Моим первым и последним, свежим, как цветок акации, скоротечным, как полет умирающего муравья. С сердцем, прыгающим в груди, я села и протянула руки, но обняла только ночной воздух. Открыв глаза, я увидела, что в вазе, целый год пустовавшей на подоконнике, теперь стоит единственный цветок, бледный, круглый и сияющий, с благоуханием медово-сладким, но чуть гнилостным. Дрожа, словно лист на ветру, я подошла к цветку, приблизила лицо к его странному свечению и вдохнула запах трупа, принесенный невидимой рукой из другого мира, и в тот самый миг мне предстало видение, как будто цветок был окном, куда я выглянула. Я увидела долину, откуда явился цветок, окруженное скалами сухое ущелье, и в этой безводной местности, пустив корни в пыль, без капли влаги или лучика солнца, на бледных стеблях росли три бледных цветка. На моих глазах из тени протянулась рука без лоскутка плоти, голые кости, и сорвала цветок с глухим щелчком, как стук камешка о дно пересохшего колодца, а затем исчезла из виду.