Крысы в городе - Александр Щелоков

Поставив стаканы на поднос, Кольцов унес их в дом. В своем кабинете аккуратно упаковал посуду и уложил в кейс.

На другой день в управлении вызвал к себе эксперта-криминалиста Семенова.

— Евгений Назарович, будьте добры. Я передам вам два стаканчика. Вы снимите с них «пальчики». И проверьте, не проходят ли они по картотекам. Можете запросить центр, если у вас ничего нет. Одно условие — строго конфиденциально. Знаем только вы и я. Стаканчики прошу вернуть.

— Как срочно?

— Женя! — Кольцов был сама доброта. — Когда ты отучишься задавать такие вопросы?

После обеда Семенов положил на стол шефа справку. «Пальчики» на одном из стаканов принадлежали Гуссейнову Али Мамедовичу. Кличка Саддам Хусейн или просто Саддам. Судился трижды. Первая судимость — статья 89 (хищение государственного имущества путем кражи), вторая — статья 188 — побег с места заключения и, наконец, третья ходка в зону по статье 146 — за разбой. Два года назад Гуссейнов был освобожден по амнистии. Проживает в Придонске. Президент акционерного общества «Нафталан». Справка на Бакрадзе была короче. Судился и сидел добрый грузин всего один раз — по статье 153 за частнопредпринимательскую деятельность с использованием кооперативных форм собственности. Проживает в Таганроге. Гражданин Российской Федерации. Амнистирован.

Все сразу встало на свои места.

Нет такого дурака, который бы не понимал меру своей глупости. Кольцов дураком не был. Он прекрасно представлял и оценивал происходящее. Его совершенно открыто, с немалой долей настырности и нахальства приглашали в криминальную организацию. Он мог сказать «вербовали» или «рекрутировали», но тогда бы ускользнул истинный смысл происходившего. Вербуют и рекрутируют прислугу, шестерок, солдат, наконец. А перед ним открывали вакансию в высшем эшелоне криминальной власти: в эшелоне, который надежно изолирован от подчиненных ему структур на случай возможных проколов и провалов. Что сегодня можно сделать гражданину Гуссейнову, которого бережет и защищает закон? Пусть он когда-то сидел, но зато полностью отбыл срок приговора и теперь ведет образ жизни, доказать криминальный характер которого нет возможности. На дело Гуссейнов не ходит. Рэкетом не занимается. Оружия в доме не хранит, в кармане не носит. Конечно, если потрясти его телохранителей, пистолеты у них обнаружить будет нетрудно. Но как доказать, что Гуссейнов знал об их существовании?

Столь же надежно будет огражден от любых обвинений и сам Кольцов. Он нужен этим людям, его не подставят, станут даже беречь. Ко всему он не мальчик и сам сумеет подстраховаться на всякий пожарный случай. Если пойдет нечестная игра, неизвестно, в чьих руках окажутся козыри, кто кого переиграет. А пока игра идет в открытую и ставки в ней столь велики, что отказаться от них мог только дурак.

Прошло ровно четыре дня, прежде чем поздним вечером в доме Кольцова зазвонил телефон. Трубку взяла жена — Калерия Викторовна. Выслушала. Сказала мужу:

— Кольцов,тебя.

Кольцов сразу узнал голос Гуссейнова — глуховатый, вкрадчивый.

— Здравствуй, командир. Так как, отдыхать едем?

— Это ты, Саддам?

В трубке послышался смех.

— Ай, молодец, Кольцов! Ну, молодец! Это мне в тебе нравится. Так что ответишь?

— Едем, конечно. Почему нет?

— Тогда распорядись: пусть нам готовят паспорта. Договорились?

— Точно.

Говорят: подай черту палец, он из тебя вытащит весь скелет. Кольцов смело подавал руку Гуссейнову. В игре, которая затевалась, роль черта он отводил самому себе. Было бы глупо влезать в авантюру, что станешь в ней простой фишкой. Нет, опыт и положение, а главное — знание криминального мира и противоречия в его кланах позволяют все взять под свой контроль и извлечь для себя немалую выгоду.

Кольцов начал с внедрения собственной, связанной только с ним, агентуры в группу Саддама. Помог удачный случай.

Постоянный информатор сообщил в управление о разборке, которая намечалась двумя группировками. Высланная в заранее известное место группа захвата взяла более двадцати пяти вооруженных боевиков из конкурирующих групп. Не обошлось без стрельбы. Три боевика были убиты, после того как сами же начали стрелять по милиции.

Утром следующего дня Кольцову позвонил Саддам. Спросил о здоровье жены, поинтересовался планами на воскресенье. Предложил съездить в рыбсовхоз на рыбалку и уху. Потом вдруг словно бы невзначай спросил:

— Говорят, ты вчера баранов загнал в кошару? Что решил с ними делать?

— Кое-кого придется перевести с вольной травы на казенную солому.

— Можно мне как-то взглянуть на твое стадо?

— Почему нет? Посмотри.

В обед они встретились. Саддам внимательно перебрал фотографии, привезенные Кольцовым. Одну карточку небрежно откинул:

— Это сявка. Отпусти его. Не надо задерживать.

— Твой человек? — Кольцов без особой спешки стал собирать фотографии в пачку.

— Нет. Он работает в техцентре у Парткома.

— Зачем тебе его нужно спасать? Саддам ухмыльнулся.

— Я человек справедливый. Говорю тебе — сявка. Зачем его держать?

— Понял.

Кольцов обстукал пачку, подравнивая листки, сунул в карман. Снимок, отобранный Саддамом, положил в кейс.

— Сявка так сявка. Сегодня же и дам ему коленом под зад. Вернувшись в управление, Кольцов бросил фотографии на стол. Вызвал заместителя.

— Вот это все, Олег Игнатьевич, — он подпихнул россыпь пальцем, — можете унести. А вот этого, — на стол лег снимок, отобранный Саддамом, — допрошу сам. Но вы сперва соберите все, что у вас на него имеется. Лады?

Вскоре к Кольцову привели чернобрового хитроглазого корейца. Он вошел в кабинет спокойный, уверенный в себе. Одет кореец был неряшливо: мятый серый костюм, коричневые ботинки, не знавшие после покупки ни крема, ни щетки. Черные, торчащие во все стороны волосы. Глаза глядели на мир из-под припухлых век с показным безразличием. Напряженная фигура показывала, что арестованный готов к сопротивлению. Он огляделся, повел носом, словно принюхивался. Показал руки, скованные наручниками.

— Снимите.

— Зачем? — Кольцов скривил губы в улыбке. — Привыкай. — Махнул рукой конвоиру. — Вы свободны, сержант. Когда дверь захлопнулась, кореец вдруг заявил:

— В наручниках показаний давать не буду.

— Как хочешь, — без сопротивления согласился Кольцов. — Присядь на минутку. Говорить буду я.

Кореец примостился на краешке стула, демонстрируя, что задерживаться не собирается. Правда, он уже обратил внимание на то, что Кольцов еще ни разу не назвал фамилии, под которой его задержали. Это слегка беспокоило.

Кольцов сдвинул в сторону бумаги, лежавшие перед ним, и посмотрел на корейца в упор. Взял в руки его паспорт. Раскрыл корочки. И назвал не то, что там было записано:

— Сергей Цой?

Кореец удивленно вскинул брови.

— Вы кого?

— Наверное, я ошибся. — Кольцов усмехнулся. — Ким Дык, верно?

— Не знаю, о чем вы. Я Нам Ир.

— Кличка Кореец?

— Кореец — моя национальность.

— Тоже верно, Ким Дык.

Кольцов нажал клавишу интерфона.

— Слушаю, товарищ майор. — Дежурный ответил без промедления голосом, полным служебного рвения.

— Ручьева ко мне.

Минуту спустя в кабинет без стука, громко топая коваными ботинками, вошел сержант — неуклюжий, с большой головой, вытянутой вверх как дыня, с большими желтыми зубами и сверкающей лысиной. Вирус дисциплины его, должно быть, не заразил.

— Пришел, — сказал он от двери, — меня звали?

— Ручьев, — Кольцов выглядел хмуро, — это правда, что корейца Ким Дыка в операции застрелили?

— Ну.

— Кто стрелял?

— Ну, я сам. Кто еще?

— Почему в рапорте не указано?

— Укажем, если надо.

— Ты что, Ручьев, с крыши съехал? Конечно, надо. Сколько убито — столько и покажи на бумаге. Нам укрывать жертвы ни к чему. Не то время. Мы даже стреляные патроны по акту списываем. А здесь человек был… Кореец.

— Понял. Акт сейчас дописать?

— Сейчас. Только пиши нежно. Мол, Ким Дык при задержании сопротивлялся, отстреливался. Там у тебя пушек много? Вот одну ему и припиши. Короче, подумай, как все сделать.

— Понял, подумаю.

Кореец слушал разговор, и пот холодной струйкой пополз по ложбинке вдоль его позвоночника. В безжалостном взгляде холодных глаз, в жесткой складке губ майора Кореец прочитал приговор и понял, насколько нешуточна угроза, только что высказанная вслух. И страшен не столько сам майор, сколько сержант Ручьев, один вид которого говорил о его готовности сделать все и даже больше, чем ему прикажут.

Кореец уже не раз слыхал от своих, что в милиции есть люди, предпочитающие без суда и следствия убирать тех, кто поднял руку на оперативных сотрудников. Леху Коновалова, который в парке культуры порезал патрульного, нашли с простреленной башкой в том же парке, в той же аллее, где он за два дня до того пролил кровь мента. Хасана Бродягу, лихого чеченца, застрелившего сотрудника железнодорожной милиции на станционных путях, через неделю обнаружили на товарной станции, разрезанного пополам тепловозом.