Наследник дона мафии (СИ) - Тоцка Тала

Но видимо где-то наверху решили, что порция отмеренного мне треша оказалась исчерпана. Все безоговорочно поверили, что я Роберта. И в консульстве сказали, что после того как будет готово мое новое лицо, мне сделают новый документ.

Никто не стал сверять мои новые отпечатки со старыми. А для нового документа просто снимут новые.

— Мисс Ланге, пришли ваши анализы, — в палату входит доктор Седа Акташ, милая женщина, которая лучится добротой. Но сейчас она выглядит немного нервной, несмотря на улыбку.

— Что-то не так? — сажусь в кровати.

— Процесс заживления идет прекрасно, вас оперировал профессионал высшего класса, поэтому здесь вопросов нет, но… — Седа-ханум садится на стул возле кровати и закусывает губу. — Скажите, Роберта-ханум, когда вы принимали решение о сохранении беременности, вам говорили о рисках для плода от наркоза? И вы помните, сколько часов длилась операция? Сколько времени вы были под наркозом? Совсем никаких записей не сохранилось?

— Какой беременности? — переспрашиваю с улыбкой. — Какого плода…

Договариваю уже на автомате, руки сами тянутся к животу.

Доктор Акташ с непониманием следит за моими движениями.

— Вы что, этого тоже не помните, Роберта-ханум? — теперь она не скрывает сочувствия. — Вы беременны. Правда, срок очень маленький, четыре недели. Так вы не помните?

Я держусь за живот и трясу головой, отчего во все стороны летят соленые брызги.

Я не забыла. Я не знала. Я ничего не знала.

Я беременна от Феликса. У меня будет его ребенок.

Господи, неужели это правда? Неужели это может быть правдой?

И мне не сказали? Как они могли мне не сказать?

Они знали, и доктор Азиз, и Аверин, и промолчали, зная, что наркоз убьет моего ребенка?

— Скажите, Седа-ханум, — язык с трудом шевелится, — что с ним? Что с моим… сыном?

Я хриплю, подаюсь навстречу докторше, но она мягко усаживает меня обратно. И почему-то улыбается.

Меня это успокаивает. Наверное, если бы он уже умер, она бы так не улыбалась? Или она просто слишком добрая, доктор Акташ? Не хочет меня расстраивать?

— Вы не помните, что беременны, но знаете, что у вас там мальчик? — спрашивает она.

Я не знаю, почему так сказала, но уверена, что это может быть только сын. Если бы Седа-ханум видела Феликса, она бы тоже это знала.

Он просто такой. У него должен родиться мальчик. У нас. Я не знаю почему. И мне хочется плакать навзрыд оттого, что во мне неожиданно оказался такой подарок.

Махр … Настоящий махр…

Что там какие-то никчемные камни. Сын Феликса, его ребенок — вот настоящая драгоценность! Кажется, я сейчас умру от счастья!

Но… Почему они меня обманули? Почему не сказали? Я ни за что не согласилась бы делать операцию, не согласилась бы ни на какой наркоз.

Хватаю за руки доктора Седу.

— Скажите, Седа-ханум, а анализ мог не показать беременность? Или ммм… как быстро она проявляется? Мне же должны были сделать все анализы перед операцией?

— Конечно, — она не высвобождает свои руки, наоборот, сжимает мои, — судя по уровню проведенной операции, вам делали ее в хорошей клинике. Состояние швов говорит, что операция проводилась около десяти дней назад, а значит срок вашей беременности вполне мог не определяться даже ХГЧ. Если бы вы могли вспомнить, когда точно произошло зачатие и был последний день ваших месячных, мы бы высчитали точнее, а так…

Я чуть не проговариваюсь, что с месячными, конечно напряг, а день, точнее, ночь зачатия, я знаю вплоть до часа и минуты.

Костя привез меня в клинику доктора Азиза через сутки, еще через сутки меня прооперировали. Да, виноватых здесь нет.

Но я должна была предположить. Мы ведь не предохранялись. Почему мне такое даже в голову не пришло?

Потому что я и подумать не могла, что в моей жизни возможно такое счастье — ребенок от Феликса…

— Седа-ханум, — заглядываю в лицо женщине, — скажите, мой сын… Он очень пострадал от наркоза?

— Видите ли, — теперь она аккуратно забирает свои руки, — все зависит оттого, сколько хирургов работали над вашим лицом. И сколько часов вы были под наркозом. Какие антибиотики потом вам вводили. Никто не может ничего гарантировать. Мы, конечно, сделаем УЗИ, но… Я бы как врач рекомендовала вам прервать беременность. В медицинских целях.

— Нет, — спиной влипаю в подушку, подтягиваю колени. Мотаю головой и выставляю вперед руки. — Нет, ни за что. Об этом речи быть не может. Никогда. Я никому не позволю прикоснуться к своему ребенку.

— Помимо патологий это могут быть серьезные последствия такие как аллергия или анемия, — продолжает доктор Акташ, но я закрываю уши.

Она ничего не знает.

Мой малыш пережил подмену Светланой, разговор с Коэном, успокоительное Аверина. Переезд в Найроби, перелет в Даламан. Он пережил пожар в клинике, мои прятки в холодильнике и перегон до эвакуационного центра.

И теперь я должна хладнокровно от него избавиться?

Ни за что.

Теперь я понимаю, что мною двигало все это время. Почему я так цеплялась за жизнь. Ведь самой мне она не нужна.

Значит подсознательно я знала? Чувствовала?

Если от одних только слов «мой малыш» меня внутри затапливает волной щемящей нежности.

И еще потому, что он от Феликса.

У тебя ничего не получилось, дон Винченцо, ты ничего не смог сделать. У нас с Феликсом настоящий брак, у нас все по-настоящему, как он и хотел.

Доктор Седа вздыхает, качает головой, понимающе кивает и выходит из палаты. А я откидываюсь на подушки и мечтательно смотрю в окно, поглаживая до обидного плоский живот.

Я ни капли не сомневаюсь, что с ним все будет хорошо.

У нас с малышом все будет хорошо.

И теперь я точно знаю, чем отличаюсь от Светланы.

Это рождает во мне малюсенькую, совсем робкую и очень-очень глубоко спрятанную надежду.

Может, когда-то я смогу рассказать обо всем Феликсу?..

Глава 32

Феликс

Я покинул Сомали на следующий же день.

Уехал бы сразу же. Не мог дышать воздухом, которым она дышала, не мог видеть океан, на который она смотрела. Под моими ногами буквально горела земля, по которой она ходила.

Сука, по образу и подобию которой я сам создал себе ловушку.

В которую попался. Которая захлопнулась, не просто прищемив мне яйца. Она разнесла в хлам мое ебаное сердце.

В ней невыносимо тесно. Все еще больно. Из нее я не вижу выхода.

Но я не мог бросить своих людей. Тех, кто по-настоящему оставались мне верными. И мне следовало закончить все дела, потому что я знал, что больше сюда не вернусь.

Надо было дождаться Коэна и получить выкуп за пленников. Пусть я сам с ним не стал встречаться, но деньги он перевел на мои счета. А я потом разослал каждому его долю, как всегда это делал.

Я должен был попрощаться с лагерем и передать свой пост Абди. А для этого следовало соблюсти хоть какую-то видимость законной передачи власти.

К тому же, днем мне позвонил Винченцо.

— Да, синьор, — ответил я машинально, по привычке. И услышал, как он поморщился.

— Фелисио, тебе не надоело паясничать? Может ты наконец-то начнешь называть меня отцом? — проговорил он ворчливо.

Этот диалог у нас начинается всегда примерно одинаково. Ничего нового.

— Не вижу смысла, — сказал я честно, — я так называю тебя двадцать восемь лет.

Я мог ответить, что сыном меня тоже называть никто не спешит. Но меня это больше не волнует. Уже давно.

Он выругался, но продолжил.

— Я звоню предупредить. На вас готовится облава. Тебе лучше увести своих людей с побережья. Ты знаешь, что вы остались последними, со всеми давно уже покончено. Я пытался задействовать свои связи, но, похоже, на этот раз действительно все.

— Я понял. Спасибо, синьор.

На этот раз мое «спасибо, синьор» прозвучало искренне.

Я знаю, что он действительно несколько раз оттягивал уничтожение лагеря объединенными войсками. Ему удавалось договориться, убедить, подкупить.