Письма - Герман Гессе

Последним новым Вашим произведением, прочитанным мною, была великолепная статья о Чехове. Соблазненный ею, я снова перелистал Ваш драгоценный том очерков «Старое и новое», чем подарил себе час размышлений и наслаждения. И, прежде чем расстаться с этой книгой, я снова раскрыл ее на заключительных фразах Вашей заметки «Любимое стихотворение», хотя и помню их наизусть с тех пор, как впервые прочел. Среди пишущих на нашем языке нет сейчас никого, кто смог бы сделать что-либо подобное так, как Вы. Я имею в виду не синтаксис, а интонацию фраз, но прежде всего тщательно дозированную смесь любви и лукавства. Она современнее и острее, чем у Вашего учителя Фонтане, но, безусловно, в его духе.

Господину Гольке, Берлин

февраль 1955

Дорогой господин Гольке!

Спасибо за Ваше милое письмо с красивым рисунком тушью. Мне всегда нравились Ваши сумеречные этюды, каждый из них радовал меня и был мне близок.

Ваши размышления о мировой истории, о войне, о смысле и бессмыслице всего на свете близки моим собственным раздумьям, мы почти не расходимся. Но для нашего поведения в жизни важны не столько наши мысли, сколько наша вера. Я не верю ни в какие религиозные догмы, а значит, и в такого бога, который сотворил людей и дал им возможность совершить прогресс от смертоубийства с помощью каменных топоров до убийства с помощью атомного оружия и тем гордиться. Я не верю, стало быть, что эта кровавая мировая история есть часть замысла некоего возвышающегося над нами божественного правителя, который задумал нечто непостижимое для нас, но божественное и великолепное. Тем не менее у меня есть вера, есть ставшее инстинктом знание или ощущение какого-то смысла жизни. Я не могу заключить из мировой истории, что человек добр, благороден, миролюбив и самоотвержен, но что среди отпущенных ему возможностей есть и эта благородная и прекрасная возможность, стремление к добру, миру и красоте, что при счастливых обстоятельствах она может расцвести – в это я верю и твердо знаю, и если бы такая вера нуждалась в подтверждении, то в мировой истории она нашла бы наряду с завоевателями, диктаторами, героями войны и производителями бомб таких людей, как Будда, Сократ, Иисус, священные книги индийцев, евреев, китайцев и множество замечательных творений мирного человеческого духа в сфере искусства. Головы пророка в толпе фигур на портале храма, нескольких тактов музыки Монтеверди, Баха, Бетховена, кусочка холста с живописью Рожье, Гварди или Ренуара достаточно, чтобы вознаградить за все зрелища войн и насилия, какие являет нам жестокая мировая история, и показать другой, одухотворенный, счастливый внутри себя мир. А кроме того, творения искусства гораздо надежней и долговечней, чем творения силы и переживают их на целые тысячелетия.

Если мы, не верящие в насилие и старающиеся уйти подальше от его притязаний, все же должны признать, что никакого прогресса нет, что миром по-прежнему правят карьеристы, властолюбцы и деспоты, то это, при любви к красивым словам, можно назвать трагедией. Мы живем, окруженные аппаратами власти и насилия, то скрежеща зубами от возмущения, то доходя до смертельного отчаяния (Вы испытали это в Сталинграде), мы жаждем мира, красоты, свободы для полетов нашей души, и нам часто хочется пожелать производителям атомных бомб, чтобы их дьявольские орудия взорвались преждевременно, и все же мы подавляем в себе это возмущение и эти желания, мы чувствуем, что нам запрещено отвечать на насилие насилием. Наше возмущение и эти скверные желания показывают нам, что в человеческом мире добро и зло разграничены отнюдь не строго, что зло живет не только в карьеристах и деспотах, но и в нас, считающих себя людьми миролюбивыми и доброжелательными. Нет сомнений в том, что наше возмущение «справедливо». Оно справедливо. Но оно заставляет нас, презирающих власть, минутами все-таки желать власти, чтобы покончить с этим безобразием, навести порядок. Мы стыдимся этих порывов и все-таки не можем избавиться от них навсегда. Мы причастны к злу и войнам в мире. И всякий раз, когда мы осознаем эту причастность, всякий раз, когда нам приходится стыдиться ее, нам становится ясно, что правят миром не бесы, а люди, что они творят зло или попустительствуют ему не от злобы, что они действуют в какой-то слепоте и невинности.

Логически этих противоречий не решить. Зло существует в мире, оно существует в нас, оно кажется неразделимо связанным с жизнью. И все же нам слышна – ее нельзя заглушить – веселая и прекрасная страна природы, она дает нам счастье и утешает нас, она призывает нас и трогает, она вдыхает надежду в наше существование, которое часто кажется совсем безнадежным. И, зная, что мы, люди миролюбивые, не свободны от зла, мы надеемся, что и в других жива возможность пробуждения для согласия и любви.

Томасу Манну

Признание и поздравление

Дорогой Томас Манн!

Недавно Вы написали великолепную хвалебную песню бренности и посвятили ее памяти дорогой Хедвиг Фишер. Мне эта статья показалась одним из лучших Ваших маленьких прозаических сочинений. Мы, поэты, правда, всю свою жизнь только и занимаемся увековечиванием бренного (прекрасно понимая, сколь относительна эта «вечность»), но именно поэтому мы, может быть, больше, чем все другие, вправе приветствовать и славить и саму бренность, эту старую Майю, и мать волшебства.

Если бы Вы раньше меня, мой друг, «благословили все временное» (прекрасное выражение, которое, строго говоря, имеет в виду не что иное, как восхваление бренности), я, конечно, вряд ли был бы способен на славословия и благословения, а просто очень огорчился бы и промолчал. Но Вы, к счастью, еще здесь, и я могу надеяться вскоре увидеть Вас снова и разделить с Вами хороший и светлый час.

Вы знаете, что я издавна чтил биполярность всего живого и что всегда, когда я любил или чувствовал какое-то влечение, влекла и покоряла меня всегда противоречивость, двоякость души. Прежде всего Вы обратили на себя мое внимание, произвели на меня впечатление и заставили меня задуматься своими бюргерскими добродетелями, прилежанием, терпением и упорством, с какими Вы выполняли свою работу, – бюргерскими и ганзейскими добродетелями, которые импонировали мне тем больше, чем меньше мог похвалиться ими я сам. Этой самодисциплины и этого всегдашнего добросовестного служения было бы достаточно, чтобы обеспечить Вам мое уважение. Но для любви нужно еще что-то. И покорили мое сердце Ваши небюргерские и противоправные для бюргера черты: Ваша благородная ирония, Ваш большой вкус к игре, Ваше мужество быть откровенным и утверждать всю свою проблематику – и не в последнюю очередь Ваша артистическая способность радоваться эксперименту и риску, игре с новыми формами и художественными средствами, проявившаяся ярче всего в «Фаусте» и в «Избраннике».