Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

«Как сладко, — подумал Дэниел, — Господи, как я ее люблю, Господи, — он услышал нежный, задыхающийся крик, и, смешливо сказал: «Врач велел мне больше работать пальцами».

Она раздвинула ноги еще шире, и, еле сдерживаясь, проговорила: "Как хорошо, Дэниел, как хорошо! Господи!

Дэниел поднял ее на руки, и, прижав к переборке, рассмеялся: «Что там бабушка говорила о правнуках?»

— Что нам надо их сделать, — Эухения, обняв его за шею, тяжело дыша, уронила голову ему на плечо. Волна белокурых волос накрыла ее грудь, и Дэниел сказал: «Прямо сейчас этим и займемся, любимая».

— Паруса по левому борту, капитан, — помощник тронул его за плечо. Питер Хейн оторвался от карты, и, приняв подзорную трубу, хмыкнул: «Ладно, пусть этот испанский торговец идет себе в Кадис, у нас есть дела важнее. К тому же, не хочется тратить ядра и порох, у нас Мозамбик впереди».

Он посмотрел на мачты, и крикнул: «Вороненок, а ну давай на марс, давно ты там не был».

Ловкий, гибкий мальчишка покачался на тросе и, перевернувшись, рассмеялся: «Есть, капитан!».

Хейн внезапно улыбнулся: «Вот же чертовка. Как это она там, в порту Веракруса, в кабаке пела, что-то про девушку с зелеными глазами. А потом подошла и сказала, этак небрежно:

«Я знаю, что вы капитан Хейн, и хочу наняться к вам на корабль. Не хочу ходить под испанским флагом. За пояс любого мальчишку заткнет!»

Капитан поднял голову и помахал рукой подростку на марсе. Тот перегнулся вниз, и, блестя белыми зубами, закричал: «Курс на Африку, капитан, ветер, попутный!».

— А ну не горлань, Вороненок! — добродушно велел голландец. «Голос сорвешь — кто нам петь будет?».

Зеленые, большие глаза осмотрели горизонт — впереди была только темно-синяя, играющая белой пеной, океанская волна.

— Африка, — шепнул Вороненок, вдыхая соленый ветер, положив руку на изящный пистолет за поясом, — рядом висела короткая шпага, а по соседству — кинжал, маленький, как раз под руку подростка.

Он потрогал медвежий клык, что висел на шее, вместе с крестом и, улыбнувшись, встряхнув каштановыми локонами, выгоревшими на концах до темного золота, повторил:

«Африка».

Часть третья

Северная Россия, весна 1606 года

Снежные вихри гуляли по узкой, заваленной сугробами улице. Выла, кружилась метель, купола Успенского собора, что стоял на стрелке Волги, были едва видны за темными тучами.

«Даже звезд нет, — вздохнул Федор, сворачивая за угол, подходя к невидной, покосившейся избе. «Уж и Пасха скоро, хоть и ранняя она в этом году, а все равно — холод какой, по Волге, как посуху ездят. Оно и хорошо, — после такой зимы там, в монастыре, наверняка трещины в стенах пойдут».

Он толкнул калитку и замер — ему в спину уперся клинок. Он, было, потянулся за своей саблей, однако незнакомый, мужской голос велел — с наглой, ленивой московской развальцей: «Тихо, боярин, тихо».

— Суки, — подумал Федор. «Уж вроде затаился — живу, как мужик, в слободе, никто меня тут не знает, а все равно — явились. Ну да ладно, если их немного, я справлюсь. Василий Иванович под Москвой, в глуши, его точно не отыскать. Михайлу Татищева тем более — еще не родился тот человек, который нашел бы то, что Никифор Григорьевич спрятал».

Федор подвигал мощными плечами, и грубо спросил: «Чего надо-то?»

— А ты нас в избу к себе пусти, — ухмыльнулся голос за спиной. «Мороз на улице, боярин, а у тебя, небось, и печь истоплена, и водка есть. Хоша ты жену с детками в вотчины отправил, бобылем живешь, однако все равно — за стол пригласи. Хлеба с солью, так сказать, отведать». Голос рассмеялся.

Федор длинно, со вкусом выматерился.

— Слышал бы тебя твой батюшка покойный, — вздохнул голос. «Впрочем, что это я? Султан, хоша с твоей матушкой два года прожил, по-русски не разумел».

Воронцов-Вельяминов похолодел и спросил внезапно застывшими губами: «Ты кто? Бес?»

— Можно сказать и так, — согласился голос и подтолкнул его клинком. «Давай, давай, боярин, мне в тепло хочется».

Федор остановился на пороге избы. От печи шел ровный жар, на столе красовалась бутылка водки и глиняные стаканы, а в деревянной мисе посреди — мерзлая квашеная капуста.

Невысокий, легкий пожилой мужик, с побитыми сединой золотыми волосами, резал кинжалом хлеб.

— Что-то вы долго, Михайло, — сварливо сказал мужик, подняв ореховые глаза.

— Он мне показывал, каково материться умеет, — сказал тот, что стоял за Федором.

Мужик отложил кинжал и усмехнулся: «Я смотрю, вырос племянник-то — водку пьет, лается матерно, хоша девки у него тут срамной нет, и то хорошо».

— Я вас последний раз на колу у церкви Троицкой видел, — хмуро сказал Федор.

— Красиво вышло, — Матвей разлил водку. «И ведь смотри, Феденька, — все за деньги купить можно. Весь приказ Разбойный тогда кое-что в бумажке получил, тако же и заплечных дел мастер, тако же и могильщики, что труп похожий подобрали. Умный мужик твой отчим был, храни Господь его душу. Тако же и матушка твоя. Ну, что стоишь, — Матвей вскинул голову, — садись, гости к тебе приехали, а ты ровно и не хозяин.

Клинок убрали, и Федор, обернувшись, увидел стройного, широкоплечего, с белокурой бородой, мужчину.

Тот усмехнулся красивыми губами и протянул руку: «Волк, Михайло Данилович. Зять я твой, Федосьи муж. Вдовец, то есть, — добавил Волк, помрачнев.

Федор вздохнул, и, сев, принял от дяди стакан водки.

— Осенью померла, родами, — сказал ему Волк. «Тако же и дитя. Давайте, помянем жену-то мою».

Мужчины и выпили и, в наступившем молчании, Федор сказал: «Зачем так-то? На улице пугать? Взяли б, в слободу пришли, тут недалеко, я, пока зима, там кузнецом нанялся».

— Тебя испугаешь, — протянул Матвей, разглядывая племянника.

— «Ростом пятнадцать вершков, кулаки вон — с мою голову. А ты бы, Федор, научился избу запирать — а то вон, — Матвей легко поднялся и, нажав на выступ бревна, открыл тайник, — у тебя тут грамотцы разные. За сии грамотцы тебе голову отрубят — хоша завтра. Коли таким делом занялся, Феденька, так с умом надо».

— Не с руки-то нам, Федор Петрович, — сказал Волк, забирая горстью капусту, хрустко ее пережевывая, — по Ярославлю открыто разгуливать. Мы и так вон, — от Печенги сюда пешком добирались, зима суровая, лед на море встал, еще хорошо, что до Печенги успели под парусом дойти. Посему только сейчас и появились.

— Ладно, — Федор помолчал, — сегодня тут переночуем, а завтра в Рыбную Слободу двинемся.

— А, — усмехнулся Матвей, — ты туда Лизавету с детьми отправил. Помню я эту вотчину воронцовскую, там, в Шексне — хоша руками рыбу лови. Триста верст оттуда до монастыря, да. Ну, быстро там окажемся, дороги ныне накатанные.