Картины из истории народа чешского. Том 2 - Владислав Ванчура

КАРИНТИЯ

На Каринтийском герцогстве сидел брат Зальцбургского архиепископа и близкий родственник Пршемысла. Имя его было Ольдрих. Он обладал чрезвычайно ласковым сердцем, не мог ни в чем никому отказывать, а о щедрости его ходили легенды. Живительно ли после этого, что временами казна его была пуста? Пршемысл, у которого золота, серебра, денег и владений было без счета, охотно выручал Ольдриха и делал это с таким благородством, с такой деликатностью и простотой, что поистине не мог не завоевать его любовь. Но, конечно, не только в этом была причина привязанности Ольдриха, и жестоко ошибается тот, кто думает, будто приятно человеку входить только через двери выгоды. Ольдрих любил Пршемысла за величие его сердца, за доблесть, за уменье побеждать, за крепкий порядок, за мудрое правление — короче, за все те добродетели, которые сделали Пршемысла одним из славнейших государей.

Когда здоровье Ольдриха стало ухудшаться, и он почувствовал, что в груди его разрастается недуг и нет у него уже прежних сил, пришло ему в голову, помимо счетов с Богом, упорядочить и мирские свои дела, обеспечить своему герцогству мир и благоденствие. И сказал он Пршемыслу:

— Король, власть твоя возрастает с каждым днем, держава твоя простирается далеко на полночь и далеко сюда, к югу. Имя твое звучит во всех замках, и нет государя, который принес бы столько пользы своей стране и который лучше охранял бы ее, чем ты. Я размышлял об этом не без радости. Я счастлив, что твои земли соприкасаются с моим герцогством, и рад назвать тебя кузеном, и дядей, и братом. В этом мое утешение, ибо моя страна, хоть и не бедная, все же не изобилует богатством; и мир, и покой ее не обеспечены. Все это я говорю в полном сознании, по зрелом размышлении, и говорю я это не для того, чтобы просить у тебя в. чем-либо помощи, но чтобы назначить тебя моим наследником.

— Да будет дней твоих, — отвечал Пршемысл, — столько, сколько есть малых и больших, низких и высоких вершин в Альпах! Да пребудешь ты на свете столько лет, сколько есть слов в человеческом языке, и да не гнетут тебя никогда печальные мысли. Зачем думать о смерти?

— Я и не думал о ней, пока был здоров, но теперь дыханье мое увядает. Болезнь прорезала морщины на моем лице и лоб мой окрасила желтизной.

— Бог повелел государям умножать их земли, — сказал Пршемысл. — Они не должны останавливаться ни перед войной, ни перед теми страданиями, что ожидают их на поле боя; могу ли в таком случае отказываться от наследства, которое ты передаешь мне во времена мира?

— С любовью и уважением, — проговорил Ольдрих, — с любовью и уважением прошу тебя: возьми под охрану Каринтию после моей смерти!

— С любовью и уважением, — ответил Пршемысл, — принимаю, но буду молить Пречистую Деву, да вернет она тебе здоровье, чтобы долго еще радовался ты жизни и в глубокой старости, примиренный с Богом и людьми, отошел в вечный рай!

Затем Ольдрих призвал каринтийских вельмож и велел при свидетелях изготовить запись и документы о своем решении.

Писарь вытирает перо, Пршемысл в задумчивости устремляет взор на пламя свечи, герцогиня громко рыдает.

— Ах, не плачь, — говорит Ольдрих, слегка касаясь ее плеча. — Провижу далеко вперед и вижу — хорошо тебе будет жить под охраной короля Пршемысла; вижу — никакие споры, никакие распри не сокрушат твоего вдовства. Ибо, если и принял я свое решение без ведома царствующего императора, то есть у меня согласив того, для кого имперские курфюрсты уже готовят мантию: все государи, всё рыцарство, весь христианский люд верят и надеются, что императором станет не кто иной, как тот, кто возьмет в супруги дочь чешского короля.

Когда пришел срок, слег герцог Ольдрих, и смерть унесла его раньше, чем он, видимо, думал.

ЗЕММЕРИНГ

Король иль нет, богатый иль бедный — все мы покорные рабы смерти. Стоит кивнуть сей госпоже — и падают короны с головы государей, и они, нагие, лишь в рубище своих грехов, предстают перед Судией. Умер герцог Ольдрих — а вот уже и у короля Белы плохи дела. Костлявая жница с серпом за поясом, с песочными часами в руке стала у его ложа. Ах, нет печальнее часа, чем этот, ибо друзья и родичи покинули короля, и Бог весть, где оба его сына. Он сделал их государями, разделив между ними свою державу, но алчность и страсти обуяли их сердца. Раздоры свои решают они войной и, забыв долг сыновнего почтения, не прибыли во дворец. И добрый король, одинокий в свой тяжкий час, вспоминает о рыцарственном противнике. Вспоминает о Пршемысле, с которым вел войны, которого сделали другом брачный союз и договоры. И, обращаясь к нему голосом умирающих, просит король Бела, чтобы Пршемысл как родственник и верный защитник пекся о его роде.

С такой мыслью и умер король Бела, Случилось это через полгода после того, как Пршемысл принял карин-тийское наследство. Таким образом стал он теперь королем Чешским, маркграфом Моравским, герцогом Австрийским, а также владыкой Каринтии и Крайны. После того как он вступил во владение Каринтией и стал править там твердой рукой, брат покойного Ольдриха, Филипп, тот самый, который властью и ходатайством чешского короля сделался патриархом Аквилейским, вдруг вспомнил о своих правах и вошел в тайный сговор с каринтийским дворянством и с венгерским королем Иштваном. Дело дошло до войны. Филипп был разбит без труда и лишен даже патриаршества. Король Пршемысл, многократный победитель, восстановил порядок — и вот возвращается в Чехию. Он думает о своей жене, улыбается, и сердце его исполнено нежности, а в ушах звучит голос Кунгуты. Внутренним взором видит он покой в Граде и госпожу свою, и ребенка — нежную доченьку; видит города свои и села… А перед глазами его встают вершины, достигающие неба. Он счастлив. С левой руки скачет с ним рядом гордость его, с правой — его блаженство. Радостен король, нетерпеливо шпорит коня, и жеребец выносит его далеко вперед. Свита едва поспевает за ним.

«К чему такая спешка? Дорога скверная, и весь поход, и результаты его, и обратный путь — все ни к черту! Завоевали мы отличную землю — а что толку? Ровно никакого! Король не поставил нас управлять ею. Он о нас не думает. Притесняет. Держит в подчинении. Урезает наши права. Не слушает наших советов, куда охотнее приклоняет слух к речам епископа Бруно.

Ах, как скверно устроен мир! Епископу доверено править завоеванной страной, горожанин разыгрывает из себя благородного, а рыцарь, вернувшись с войны, — подсчитывай с казначеем на счетах ростовщика, сколько он должен королевской казне!» Так размышляли вельможи Пршемысла. Молча, без слова, без звука.

Один дворянин положил было ладонь на луку седла соседа, уже открыл было рот, готовый бросить призыв к возмущению, да стиснул зубы и промолчал, так и не выговорив имя, которое жжется. Да может ли он выдать себя этим гордецам? Может ли быть уверен, что не предаст его кто-либо из дворян, которые всеми силами тщатся ухватить для себя какую-нибудь выгоду и жаждут первенствовать? Эх! И вместо доверительной речи произносит наш дворянин несколько ничего не значащих слов и, подхлестнув коня, спешит догнать короля.

Когда они приблизились к перевалу по названию Земмеринг, увидели: стоит у дороги какой-то человек, по виду табунщик. У него длинные волосы, узкая грудь, а в руках большой кнут, которым он со свистом рассекает воздух. Король заметил этого человека краем глаза и послал к нему одного из своих слуг.

— Добрый человек, скажи, как называется этот перевал и проходима ли дорога? И долго ли нам еще подниматься в гору?

Спрошенный пожал плечами, и на лице его появилось выражение страха. Слуга вернулся к королю.

— Государь, я заговорил с человеком, указанным тобой, а он не понимает по-немецки и очень испугался.

Король пришпорил коня. Зоркий взгляд его вперился в склон горы. И заметил он, как зашевелились кусты, как промелькнули вдали всадники — король распознал даже, что всадники эти подпрыгивают, как те, кто скачет на неоседланных лошадях. Подозвал король свою свиту и, когда все собрались в круг, сказал:

— Друзья, мы возвращаемся из боя и проезжаем по краю, где царит мир. Едем по дружественной стране, но нигде не слышим тут понятной нам речи, не встречаем ни пастухов, ни прохожих — зато мы видели человека, который нам не ответил, и всадников, которые прячутся и убегают, причем на лошадях они сидят, как куманы. Это пахнет предательством! Поэтому мы повернем и поедем окольными тропками, ибо ущелье впереди занято неприятелем, а на горах, стеснивших это ущелье, лежит в засаде венгерское войско!

Он повернул коня и тем избежал верной гибели.

Дворяне же, свидетели этого, быть может, поверили, что короля спас какой-нибудь добрый отшельник или святой. А может, им стало страшно, что король читает чужие мысли и чует измену. Быть может, это заставило их изменить свои тайные мысли?