Мы идeм по Восточному Саяну - Григорий Федосеев

Нам очень хотелось поскорее закончить работу на этом скучном хребте.

Поднявшись утром на вершину, мы трудились, напрягая силы: прибивали перила, устилали площадку, закрепляли цилиндр. Конец был близок. Но погода изменилась. Из-за скалистых хребтов, что громоздились на востоке, показались взвихренные облака. Где-то прошумел ветер, и сейчас же исчезла с глаз стайка стрижей, весь день упражнявшихся над нами в стремительных виражах.

Нам оставалось только долить тур, и можно спускаться. Уже сложили инструменты и снаряжение. Второпях забивали последние гвозди, когда внезапно налетела туча. Сразу потемнело, и ветер, набирая силу, заиграл по хребту. Лебедев, Прокопий и я решили закончить тур, а остальным предложили немедленно спускаться на Ничку, в лагерь. Резко похолодало, можно было ожидать и снега, и мы боялись, что Самбуев не удержит лошадей.

После ухода товарищей мы еще около часа находились на вершине. Цемент стыл, руки не разжимались, холод пронизывал тело. Но нужно было непременно долить тур, иначе пришлось бы задержаться еще на день, а то и больше.

Погода не улучшалась. Бурные порывы ветра, играя хлопьями снега, то бросали их на землю, то сейчас же подхватывали и уносили неведомо куда. Справа из-под Хайрюзового белка неслась муть густых облаков, заслоняя потускневший закат. Зачерствел снег. Где-то на перешейке одиноко кричала куропатка.

Подгоняемые разыгравшейся непогодой мы скоро закончили работу на вершине и промерзшие, что называется, до костей спустились в кедровник на стоянку. Сразу приступили к устройству ночлега. Исхлестанная ветром тайга стонала. Тучи, мешаясь, засыпали измученную землю снегом. С треском падали деревья.

Ночью заснуть не удалось. Ветер врывался в щели заслона, под кедр, обдавал нас ледяным холодом и уносил с собой тепло костра. До утра просидели у огня.

Одна мысль не покидала нас: нужно идти на вершину хребта, чтобы снять формы и облицевать тур, причем сделать это немедленно, ибо внизу из-за выпавшего снега голодали лошади, и их нужно было скорее вывести к Кизиру. Но как идти? Снежный буран не ослабевал, было холодно, и только необходимость могла заставить нас покинуть ночлег.

Лес представлял теперь жалкое зрелище. Всюду лежали только что сваленные деревья со сломанными ветками и вывернутыми корнями. А кедры, которые еще сопротивлялись буре, были сильно потрепаны. Все вокруг обледенело, попрятались обитатели тайги, и только одни мы сопротивлялись стуже, подставляли ветру то одно, то другое плечо. Мы кутались в фуфайки, но холод леденил тело, сковывал веки, сжимал дыхание. А под ногами мягкий снег, подниматься по нему стало еще тяжелее.

Наконец вершина. Ничего не видно, кроме построенной нами пирамиды. Все утонуло в сером море снежного бурана. Прокопий, не мешкая, опробовал молотком бетон и концом топора стал отдирать опалубку. Но не успел он снять ее, как тур на наших глазах стал уменьшаться, пополз в разные стороны и развалился. Несколько секунд мы стояли, не зная, что делать, -- так неожиданно это случилось. Оказалось, что бетон не скрепился, а промерз. Мы с отчаянием смотрели на глыбы серой массы, а холод пронизывал тело. Нужно было любой ценой восстановить тур. Пришлось наскоро сбить форму и, установив ее как нужно, стали укладывать обратно промерзшие глыбы бетона. У нас не было ни лопаты, ни ведра -- работали руками.

Наконец бетон вложен, но тур оказался слишком маленьким. Оставаться дольше на вершине было невозможно -- руки и ноги не подчинялись, да у нас и не было с собой материала. Каждый же лишний час, проведенный на вершине, мог оказаться гибельным.

С трудом добрались до тайги. Одежда на нас застыла коробом, тело потеряло чувствительность, челюсти сводила судорога. Пальцы на руках закоченели и так обессилели, что никто из нас не мог достать из коробки спички и зажечь их. В сознание ворвалась страшная мысль ненужной развязки. Поплыли мысли. Но жизнь упрямо сопротивлялась. Прокопий воткнул загрубевшие от цемента руки в снег и держал их там до тех пор, пока они не отмякли.

-- Распахните мне грудь, -- процедил он.

Лебедев зубами схватил край полы телогрейки и резким движением головы сорвал с нее пуговицы. Прокопий, заложив руки подмышки, забегал вокруг кедра.

Минуты через три он остановился и достал согретыми руками коробку. На наших глазах он медленно вытащил из нее спичку. Еще секунда, и загорелся ворох сушняка.

-- Огонь! -- с восторгом крикнул Лебедев.

Действительно, какое счастье для нас огонь! Он и согреет, и обсушит, и обережет твой сон, а в минуты тяжелых раздумий освежит твои мысли, подскажет выход из тупика. Огонь в тайге всем нам самый близкий и верный друг.

Согревшись и обсушившись, мы ушли к своим на Ничку. А непогода продолжала свирепствовать, окутывая холодом только что обласканную теплыми ветрами тайгу,

От наступившего похолодания уровень воды Б реке сильно упал, и наши рыбаки за ночь поймали более тридцати крупных хариусов. Какая вкусная была уха, тем более после продолжительного недоедания. Можно было, не задерживаясь, трогаться в путь.

Лебедеву и рабочему Околешникову пришлось остаться, чтобы с цементом и песком еще раз сходить на верх Шиндинского хребта и долить тур, а мы ушли вниз по Ничке.

Лошади, наголодавшись за последние сутки, торопились. А так как мы шли по готовой тропе, то на второй день к вечеру уже были у своих, на Окуневом озере.

Мошков совсем выздоровел. Он даже убил годовалого медвежонка. Теперь у нас имелся небольшой запас мяса и свежесоленой рыбы. Люди повеселели. Возвратилось неугомонное желание двигаться вперед.

Рано утром мы вышли на Кизир, намереваясь в этот же день дойти до Третьего порога и там сделать дневку, которую давно ждали все, чтобы устроить баню, починить одежду и отдохнуть.

Когда мы увидели реку, то вспомнили про Сокола, и невольно у всех зародился вопрос: жив ли конь?

Самбуев и я переплыли на лодке реку и у берега увидели совершенно свежий след лошади.

-- Она живая,-- радостно крикнул Самбуев, рассматривая ясный отпечаток копыт.

Начали поиски. Два часа ходили по тайге, кричали, звали, но Сокола нигде не было видно. Тогда Самбуев попросил меня подождать, а сам переплыл реку и вернулся с колокольчиком, который снял с шеи Рыжки. Минут десять мы ходили по лесу и Самбуев беспрерывно звонил. Вдруг откуда-то донеслось ржание лошади, через некоторое время оно повторилось, но уже значительно ближе. Самбуев, волнуясь, с еще большим усердием стал трясти колокольчик, и вскоре в просвете между деревьями мы увидели бегущего Сокола.

Конь подбежал к нам, остановился в некотором отдалении и, приподняв голову, сильно заржал. Ему сейчас же ответила с правой стороны берега какая-то лошадь, и Сокол стремительно бросился в Кизир.

Перемахнув реку, он врезался в табун, стал обнюхивать каждого коня, издавая при этом звуки, похожие на гоготание. Сколько радости было в его больших глазах! Наконец-то он снова в своей семье! Мы тоже были рады его возвращению. Рана на животе затянулась. Мы набросили ему седло и без груза водворили на место в караване:

В тот день отряд благополучно добрался правым берегом Кизира до Третьего порога. Караван, обойдя теснину горой, ушел дальше в поисках поляны. Я задержался. "Сколько необузданной силы у этой реки!" -- думал я, наблюдая, как скачут огромные валы, перехлестывая гигантские ступени порога. Вода мечется, ревет, жмется к почерневшей от сырости левой стене, но крепок гранит, тупится об него холодное лезвие реки, и ниже узкого жерла порога волны словно в гневе все еще дыбятся, хватаясь за скользкие выступы гряд, хлещут друг друга и, отступая, прячутся под зыбкой пеной широкого водоворота. А еще дальше река уже спокойнее шумит по каменистым перекатам.

Я долго сидел на выступе скалы, прислушиваясь к грохоту реки. Горел закат, и березы только что выбросившие свои нежные, пахнущие весенней свежестью листья, стали поспешно свертывать их, оберегая от ночной стужи. За рекой кричали потревоженные кем-то кулики.

А мои мысли были где-то далеко, далеко с теми, что ушли на Чебулак. Не случилось ли беды с Пугачевым? Встретимся ли мы с ним и когда?

ЗА ТРЕТЬИМ ПОРОГОМ

Дневка Павел Назарович загрустил. Со спиннингом на пороге. Алексей догоняет тайменя. Бурундук не доволен нашим появлением. По пути на Мраморные юры. Скопа ловит рыбу. Бегство с гольца. Ночная трагедия.

В лагерь вернулись поздно вечером. Каши остановились километрах в двух от порога на берегу реки. Все уже угомонились. Только изредка доносился шелест крыльев запоздалой пары гусей, всплески речной волны или приглушенный далью мелодичный звон колокольчика. Воздух был переполнен запахом чего-то пряного, смешанного с ароматом цветов, с запахом свежей зелени и еще с чем-то нежным, только что народившимся. А небо играло серебристой россыпью звезд, и казалось, не ночь была над нами, а необыкновенный весенний день!