Бомба для дядюшки Джо - Эдуард Филатьев

Что касается институтов АН СССР, то проводившиеся в них работы по этому вопросу временно свёрнуты как по условиям эвакуации этих институтов из Ленинграда, где остались основные установки (циклотрон РИАНа), так и потому, что, по нашему мнению, возможность использования внутриатомной энергии для военных целей в ближайшее время (в течение настоящей войны) весьма мало вероятна».

Ответ Хлопина любопытен тем, что содержит одно важное свидетельство. Оказывается, в Академии наук не только были в курсе (!) того, что на Западе ведутся интенсивные работы с ураном, но и прекрасно знали, что они идут «в секретном порядке». Мало этого, академики понимали, что означает эта секретность. Но восстанавливать свои «временно свёрнутые» исследования по атомному ядру не собирались. Потому как считали, что в обозримом будущем от урана ничего путного получить не удастся. Слишком крепко в умах учёных засели выводы Зельдовича и Харитона о невозможности преодоления препятствий, стоявших на пути физиков-ядерщиков.

Получив подобное авторитетнейшее суждение (ведь Хлопин был не только директором Радиевого института, но и главой Урановой комиссии Академии наук), советские разведчики имели все основания для того, чтобы с лёгким сердцем махнуть рукой на уран. Однако они продолжали следить за тем, что происходило в «атомной» сфере за рубежом.

Как показало время, в ГРУ Генштаба РККА и в НКГБ не ошиблись. Разведчики не утратили интереса к урану. И зарубежным резидентам продолжали лететь приказы о важности оперативных наблюдений за учёными-атомщиками.

Вот лишь несколько документов.

10 мая 1942 года (то есть ещё до получения ответа от Академии наук) ГРУ Генштаба РККА направило в Женеву очередную шифровку. Она предназначалась Шандору Радо, резиденту советской разведки в Центральной Европе. Обратим внимание, как профессионально сформулировано само задание:

«По нашим сведениям, профессор Хейзенберг в Лейпциге работает над вопросом использования для военных целей внутриатомной энергии, выделяющейся при цепной реакции урана.

Установите:

а) Каким методом осуществляется цепная реакция урана.

б) Методы разделения изотопов урана и получения больших количеств протактиния.

в) Где сейчас работает Хейзенберг и имена физиков и химиков, работающих в лаборатории Бора в Копенгагене.

Директор».

К лету 1942 года сигналы о том, что к урановой проблеме следует отнестись с самым пристальным вниманием, видимо, заставили руководящие круги страны Советов отнестись к физикам, оказавшимся в армии, более внимательно. Специальной Комиссии при Совнаркоме СССР по освобождению и отсрочкам от призыва были даны соответствующие указания. 5 июня она приняла решение о демобилизации техника-лейтенанта Г.Н. Флёрова. Впрочем, всего на полгода — 1 января 1943 года он обязан был вновь вернуться в строй.

Такой поворот дела, конечно же, не устраивал демобилизованного. Он пожаловался Иоффе, и тот написал 9 июня письмо С.В. Кафтанову:

«Направляю Вам выдержки из расчётов быв. сотрудника ЛФТИ техника-лейтенанта Г.Н. Флёрова, составленные по письмам 1942 г. и выполненные им в Действующей Красной армии.

Г.Н. Флёров является одним из наиболее осведомлённых, инициативных и талантливых работников по проблеме урана в СССР. Я считаю поэтому необходимой демобилизацию его и привлечение к разработке специальных научных вопросов и, в частности, проблемы урана в СССР».

Письмо академика Иоффе возымело действие, и Флёрова демобилизовали вчистую. 20 августа 1942 года он был вновь зачислен в штат ЛФТИ.

А в это время по другую линию фронта…

Атом в Европе и Америке

В конце мая 1942 года в Берлине состоялось заседание германского Уранового союза. Для обсуждения ситуации с созданием арийской супербомбы министр вооружений и военной промышленности Альберт Шпеер вызвал к себе фельдмаршала Мильха, генерала Фромма, генерал-адмирала Ватцеля и физиков Гана и Гейзенберга.

Гейзенберг доложил, что изготовить бомбу, в принципе, возможно. Но для этого понадобится уран-235, плутоний или протактиний. Кроме того, производство нового вида оружия потребует весьма специфичной технической базы. А создана она буден не ранее, чем через два года. Столь длительный срок, объяснил Гейзенберг, связан с отсутствием необходимой поддержки урановому проекту. Кроме того, не хватает физиков-специалистов (многих учёных мобилизовали в армию). Нет также необходимого оборудования для исследований (в распоряжении немецких физиков имелся лишь один маломощный циклотрон).

Пообещав всяческую и всестороннюю поддержку со стороны властей, Шпеер спросил:

— Сколько необходимо денег для ускорения работ?

— Сорок тысяч рейхсмарок, — последовал ответ.

Названная сумма выглядела просто смехотворной. И у Шпеера возникли серьёзные сомнения относительно того, тот ли человек Гейзенберг, которому следует стоять во главе уранового проекта.

Встретившись с Гитлером, рейхсминистр вооружений подробно рассказал о тех препятствиях, что возникли на пути создания урановой бомбы, поделился своими сомнениями. Фюрер выслушал доклад спокойно. И даже успокоил Шпеера, сказав:

— Это фундаментальные исследования. На исход войны они влияния не окажут.

Через несколько дней Гитлер принял ещё одного рейхсминистра — главу почтового ведомства Вильгельма Онезорге. Министр пользовался большим уважением в нацистской партии, и фюрер благоволил своему «партайгеноссе». Онезорге сообщил Гитлеру, что и его министерство работает над созданием атомного сверхоружия. Фюрер выслушал рассказ со вниманием. Но когда Оне-зорге ушёл, с улыбкой воскликнул:

— Любопытное дело! Не кто иной, как наш главный почтмейстер обещает нам чудо-бомбу!

За океаном летом 1942 года «урановую проблему» тоже изучали с большим вниманием. 17 июня президенту Рузвельту был представлен доклад, в котором говорилось:

«… несколько килограммов урана-235 или плутония-239 представляют собой взрывчатку, эквивалентную по своей мощи нескольким тысячам тонн обычных взрывчатых веществ».

Уже на следующий день полковник американской армии Джеймс Маршалл получил приказ организовать производственную базу, на которой и предстояло приступить к созданию сверхсекретной оружейной продукции.

А в Москву (от советского резидента Шандора Радо) летели радиодонесения, в которых ядерные процессы всё ещё описывались в самых общих словах:

«Начальнику Главного разведуправления Генштаба Красной армии

Женева, 25 июня 1942 года

По вопросу расщепления ядра атома урана на Ваш запрос.

Бомбардировка урана-изотопа № 235 нейтронами даёт взрыв ядра этого атома…».

Далее следовало разъяснение, что представляет собой цепная ядерная реакция, и объяснялось, почему передаваемая информация является столь скудной:

«Ввиду большой военной важности этих опытов с самого начала в тех странах, где над ними работают, запрещено публиковать какие бы то ни было научные труды…

№ 269. «Дора»».

Советский резидент Шандор Радо (конспиративные клички «Альберт» и «Дора») не был физиком по специальности. В молодости учился в Берлинском, а затем в Лейпцигском университетах. Увлекался географией, картографией и экономическими науками. Поэтому его донесения содержали информацию самого общего порядка.

Вот, к примеру, его шифровка от 4 июля 1942 года:

«Начальнику Главного разведуправления Генштаба Красной армии

От швейцарских физиков:

а) Все иностранные сотрудники лаборатории Бора в Копенгагене должны были оставить Данию после объявления войны, и с тех пор неизвестно, что творится в лаборатории.

б) Лейпцигский физик Гейзенберг больше не ведёт опытов с бомбардировкой атома, так как нацисты ему не верят…

в) Практически ещё упорно работают над расщеплением атома урана Джолио и его жена в Париже и Гельбау в Цюрихе. По мнению последнего, маловероятно, что этот опыт в ближайшее время будет удачен…».

Слова «нацисты не верят Гейзенбергу», свидетельствовали о том, что до Шандора Радо дошли какие-то слухи о недовольстве рейхсминистра Шпеера состоянием «урановых дел». А «от швейцарских физиков» стало, видимо, известно, что в середине 1942 года Гейзенберг был назначен директором Физического института Общества кайзера Вильгельма в Берлине.

Упомянутые в шифровке «Джолио и его жена» — это супруги Фредерик и Ирен Жолио-Кюри, оставшиеся в оккупированном немцами Париже. В июле 1940 года их лабораторию посетили физики Курт Дибнер и Эрих Шуман, и в ней начались исследовательские работы в рамках германского уранового проекта.