София и тайны гарема - Энн Чемберлен

— Ладно, бог с ними. Отработаешь на меня три года — и ты снова свободный человек. Идет? Правда, какое-то время тебе надо постараться держаться подальше от этих мест, ну, да мы что-нибудь придумаем. Подумай сам — свобода, настоящая мужская работа да еще впереди неплохой шанс унаследовать и сам этот корабль со всем, что есть у него на борту — ведь сына-то у меня нет, и на берегу меня ждут только жена и дочери…

«А меня — моя госпожа…» — спохватился я, неимоверным усилием воли подавив тоску, которая всколыхнулась в моей душе при этих словах.

Было уже совсем темно, когда мы, пожав на прощание руки, расстались. Это рукопожатие скрепило не только заключенную нами сделку и его обещание благополучно доставить мою госпожу, ее слуг, служанок, рабов и все ее вещи в Измир, но и нашу внезапную дружбу.

Что же касается того, другого его предложения, я предпочел пока отмалчиваться.

— Там видно будет, — уклончиво ответил я. — Я подумаю.

XX

— Ради всего святого, кто она, твоя госпожа? — воскликнул Джустиниани, когда я сказал, что нанимаю его судно для надобностей моей госпожи.

И хотя я ничего не сказал, каким-то образом он узнал правду — а может, просто догадался. Это стало ясно из последующих событий. Однако в то время единственным моим ответом была типичная для всех евнухов вежливая, безразличная улыбка. Я не хотел говорить ему, кому служил, — это была моя тайна. И поскольку это вдобавок отвечало желаниям самой Эсмилькан, мне доставляло особое удовольствие упорно молчать в ответ на его расспросы.

Наиболее неожиданное из моих приобретений за эту сумасшедшую неделю сборов в поездку, как позже выяснилось, оказалось счастливой находкой. Вынужденный до одури спорить с плотниками и обойщиками, привратниками и поставщиками, я как-то раз случайно набрел на одного турецкого моряка. У него была крохотная лавчонка, притулившаяся в самом углу склада, где хранилось зерно.

Конечно, все, что я увидел там, было мне абсолютно не нужно. Но между коленями этого турка, обтянутых старыми штанинами, где одна заплата налезала на другую, я увидел нечто такое, что приковало к себе мое внимание — серебряное распятие, четки из стеклянных бусин явно из Мурано, деревянную чашу для питья, коробочку для рукоделия с иголками и наперстками и какую-то старую книгу в кожаном переплете. Все это наверняка досталось ему в наследство от какого-то иноземного моряка. Точно такой же набор барахла брал с собой и мой дядюшка, отправляясь в плавание, хотя, конечно, когда он отправился к праотцам, вряд ли кому-то из тех, кто нашел его тело, могло прийти в голову позариться на его добро.

Естественно, книгу я купил для себя. Это был своего рода жест отчаяния и в то же время освобождения, знак того, что я вновь обрел свой родной язык, отечество и свою прежнюю жизнь, что мне удалось это сделать даже в лихорадке сборов, когда я из кожи вон лез, стараясь устроить будущее своей госпожи. И не важно, что моя нынешняя жизнь теперь уже тесно связана с ней. Пока я суетился, занятый другими делами, моя госпожа случайно наткнулась на книгу, которую я забыл, положив ее рядом со свертком вещей, купленных мною по поручению Эсмилькан.

— Абдулла, а это что такое? — удивилась она.

Естественно, я не мог посвятить ее в свой план — мы с Джустиниани украдкой разрабатывали его детали всякий раз, когда встречались тайком. Холодный пот проступил у меня на лбу. Вдруг мне вспомнилось, как я несколько раз обещал выучить ее итальянскому. К тому же и сама она много раз проявляла любопытство. Облегченно вздохнув, я решил, что лучшего объяснения придумать просто невозможно.

Наступило время, которое иначе как священным я бы не смог назвать — новизна впечатлений, вызванная путешествием по морю, стала еще острее благодаря обычному для Рамадана строгому посту. Долгое время до этого и речи быть не могло о том, чтобы Эсмилькан соблюдала пост. Женщина, ожидающая ребенка, пользуется определенными привилегиями, а все последние три года Эсмилькан была беременной почти постоянно. Всегда считалось, что попоститься можно будет и потом, когда она уже не будет в этом положении. А дни поста летели быстро — очень может быть, что скоро она опять окажется беременной. И вот теперь Эсмилькан страстно желала выполнить наконец свой долг.

Все эти годы я постился вместе со всеми остальными домочадцами — возможно, чтобы сделать приятное своей госпоже, которая, к своему отчаянию, была лишена возможности выполнять эту священную для всех правоверных обязанность. На этот раз мы впервые постились с ней вместе. Пост в Рамадан включал в себя полный отказ от еды и питья от рассвета и до заката. Все подмигивания Джустиниани были бессильны заставить меня отказаться от этого. Сам не знаю почему, есть в самом Рамадане что-то, что наполняет вас неким священным безумием, тем более если вы разделяете его с кем-то. В особенности с теми, кого любите.

К тому же во всем нашем плавании чувствовалась какая-то трудно объяснимая неторопливость, даже безмятежность, сродни той, что бывает свойственна только торговым судам, «купцам», хорошо знакомая мне по моей прежней жизни. Мы могли позволить себе роскошь пристать к берегу при первых же признаках морской болезни, готовой сразить мою госпожу или даже просто потому, что ей вдруг вздумалось полюбоваться окрестностями. Якорь обычно бросали незадолго до заката, давая возможность слугам на скорую руку сервировать легкий ужин — чего никогда не было бы, плыви мы в открытом море да еще с полными парусами.

Так что иной раз казалось, что во время плавания мы куда больше времени проводим на берегу, чем в море, хотя, конечно, основной целью нашего плавания по-прежнему оставался Измир. По моему настоянию матросам было приказано передвигаться только по нижней палубе или вдоль обращенной к морю стороны корабля — естественно, в то время, пока я помогал закутанной в свои вуали Эсмилькан спускаться по лестнице. Чтобы не оскорблять ее стыдливости, чаще всего я сам садился на весла, на всякий случай прихватив с собой одну из ее служанок. Но было куда проще — и, конечно, приятнее, — когда мы оставались с ней вдвоем.

Я невольно ловил себя на мысли, что в ее обществе берег Малой Азии выглядел куда привлекательнее, добрее, я бы даже сказал, женственнее, чем он сохранился у меня в памяти. Эсмилькан никогда не купалась в море, как когда-то плескался я еще мальчишкой. Не говоря уже о том, что этому мешала ее стыдливость, но моя госпожа почему-то была непоколебимо убеждена, что сейчас, пока еще не кончились ее месячные недомогания, соленая морская вода каким-то образом могла сделать ее бесплодной.