Жертва судебной ошибки - Эжен Сю

— К кому же, герцогиня?

— К вам, сударь.

— Чем же мое присутствие помешало вам?

— Милостивый государь, вы прекрасно знаете, что я — та особа, с которой вы долго разговаривали на балу в Опере в ночь на четверг.

— И которая сделала мне честь, назначив ныне свидание там же?

— Да, именно потому, что я имела с вами известный разговор, именно потому, что я назначила вам свидание, я и не хочу, чтобы вы жили здесь.

— Я очень несчастлив, герцогиня, что не могу понять ни смысла, ни цели ваших слов. Простите мне мою глупость.

— Я предлагаю вам удалиться для вашего же самолюбия. Кажется, оно у вас есть.

— И большое, сударыня.

— Не вынуждайте меня сказать яснее.

— Я сумею все выслушать.

— Может быть, сударь.

— Попробуйте, герцогиня.

— Ну-с, мне не нравится ваше присутствие в доме вот почему: мне неприятно встречаться каждый день с человеком, с которым я вела свободный маскарадный разговор, раз этот господин на службе у моего отца.

— Причина довольно вероятная, — сказал холодно Дюкормье, — но есть и другие.

— Г-н Дюкормье позволяет себе сомневаться в моих словах?

— Боже мой, сударыня, г-н Дюкормье по привычке очень наблюдателен и довольно проницателен. Он видит и знает кое-что.

— Что же видит и что знает г-н Дюкормье?

— Очень простую вещь, герцогиня. Обстоятельства, при которых мы встретились, и наш свободный разговор заставляют вас бояться, говорите вы, как бы я не вздумал, на основании минутной и случайной короткости, относиться к вам без нижайшего почтения, какое обязан выказывать вам секретарь вашего батюшки. Такая боязнь неосновательна, сударыня. И скорее вы боитесь, как бы ваша ослепительная красота, ваш ум и очаровательность не заставили меня страстно влюбиться в вас. Да, для женщины с вашим положением и, в особенности, с вашим характером, действительно, немыслимо ежедневно встречать страстно влюбленного в нее чело-века, который так низко стоит, что невозможно даже позабавиться из кокетства его смешной страстью. Но успокойтесь, сударыня.

— Мне успокоиться! — ответила Диана с еще большим высокомерием. — Неужели вы думаете, милостивый государь, что я считаю вас способным на подобную дерзость?

— Да, я думаю.

— Милостивый государь!

— Иначе вы не приказали бы мне удалиться из дома.

— Но это становится слишком дерзко.

— Нет, сударыня, это не дерзость, а логика. Вы смертельно скучаете. Никто из окружающих вас мужчин, никто из ваших поклонников вам не нравится. А между тем вас мучит потребность любить. Гордость — ваша добродетель. Все это я узнал, отгадал во время нашего тогдашнего разговора. Естественно, что в силу моего скромного положения, вы не предполагаете во мне особенной проницательности и считаете способным осмелиться смотреть на вас, герцогиня. Вы думаете, что я, в глупом ослеплении, рассчитываю, пожалуй, на ваше одиночество и скуку и даже на свое положение в доме, при котором связь была бы удобна и никому не известна. Одна мысль о подобной дерзости возмущает вас, и, чтобы отделаться от неприятных опасений, вы мне приказываете удалиться. Но повторяю вам, сударыня, умоляю вас, успокойтесь: мое сердце умерло для страсти, для любви; я не из тех несчастных безумцев, что влюбляются в звезды. Словом, при отсутствии светскости, у меня, однако, есть настолько здравого смысла, чтобы понять, что скромный домашний секретарь князя де Морсена должен навсегда забыть разговор на маскараде. Соблаговолите поверить: если мне позволят остаться здесь, то моей единственной целью будет сделать так, чтобы вы никогда не замечали моего присутствия.

Диану тронул грустный и покорный тон, каким Анатоль произнес последние слова, и она сказала:

— Мне было бы тяжело…

— Ради Бога, сударыня, последнее слово. Если вы требуете, то я удалюсь и пожертвую, признаюсь, не без сожаления, положением, на какое я не надеялся. Я беден, у меня нет протекции; благосклонность князя, заслуженная моим усердием и трудом, могла бы упрочить мою будущность. Говорю это не краснея. Я не стыжусь своей бедности, не стыжусь признаться, что мне нужна опора. И поэтому, сударыня, я буду бесконечно благодарен, если вы великодушно по-пробуете победить отвращение, которое я вам внушаю. Клянусь честью — моим единственным богатством, — что преданностью и уважением заслужу ваше забвение меня.

— Мне, конечно, тяжело портить вашу карьеру, — ответила Диана, сдерживая возраставшее волнение, — но говорю вам, ваше присутствие здесь…

— Ни слова больше, герцогиня. Я повинуюсь. Князь дома; я сию минуту откажусь от места.

Анатоль поклонился и медленно удалился.

В душе Дианы происходила страшная борьба. Наконец она поддалась мысли, с которой боролась, и крикнула:

— Г-н Дюкормье!

Анатоль уже заворачивал в другую аллею. Он обернулся и пошел назад с серьезным, опечаленным лицом.

— Что вам угодно, сударыня?

— Мне было бы неприятно, если бы вы сочли меня эгоисткой, способной из каприза разбить вашу карьеру.

— Я не обвиняю вас, сударыня. Я повинуюсь вам…

— И проклинаете меня?

— Я уже давно не проклинаю тех, кто меня оскорбляет.

— Вы их презираете?

— Нет, я жалею их: они теряют во мне верного и преданного человека.

— И делают себе из вас опасного врага?

— Я из тех, кого можно безопасно, без всякой боязни раздавить. Привычка страдать сделала меня кротким, сударыня.

— Г-н Дюкормье, — сказала Диана, помолчав с минуту, — можно верить вашему слову?

— Спрашивать об этом — значит сомневаться.

— Верно. Я была не права. Итак, обещайте мне ответить на один вопрос вполне откровенно.

— Обещаю, сударыня.

— По чести?

— По чести.

— Чем вы объясняете мое желание не видеть вас здесь?

И молодая женщина, стараясь заглянуть поглубже в мысль Анатоля, прибавила:

— Отвечайте с полной откровенностью, ничего не бойтесь. Дерзость я прощу, но ложь — никогда.

— Но я уже сказал вам, что…

— Вы мне сказали, что я боюсь фамильярности или смешной влюбленности с вашей стороны. Но, будьте искренни, вы не этому приписываете мое желание.

— Вопрос за вопрос, откровенность за откровенность! Согласны, герцогиня?

— Хорошо.

— Не правда ли, что вчерашнее происшествие в гостиной княгини дало сильный толчок вашему желанию удалить меня отсюда?

Диана вздрогнула, смешалась от проницательности Дюкормье и, краснея, ответила:

— Да, это верно, милостивый государь.

— Не правда ли, когда вы увидели, как благородно, с каким тактом держали себя Бонакэ и его жена, то, может быть, в первый раз в жизни поняли, что любовь к незначительному человеку не унизит аристократку, а делает ей честь, раз этот человек стоит такой любви?

— Это правда.

— Теперь мне легче было бы ответить на ваш вопрос, если бы…

— Что «если бы»?

— Если бы вы способны были без гнева, без негодования выслушать ответ.

— Я уже сказала вам, что дерзость я прощаю, но никогда не прощу лжи и притворства. Я