История Французской революции с 1789 по 1814 гг. - Франсуа Минье

Дантон был исполином среди революционеров. Никакое средство не казалось ему предосудительным, лишь бы оно было для него полезным, и, по его мнению, смелость была гарантией успеха. Дантона называли Мирабо черни, и он действительно походил на этого трибуна высших классов: такие же резкие черты лица, сильный голос, порывистые манеры, смелое красноречие, повелительный вид. Пороки их были также одинаковы, но у Мирабо и они были пороками патриция, у Дантона — демократа; все, что было смелого в замыслах Мирабо, увлекало и Дантона, но в другом виде, так как он был в революции представителем другого класса и другого времени. Горячий, обремененный долгами и нуждой, распутный, отдававшийся по очереди то своим страстям, то своей партии, он был значителен в своей политике, когда стремился добиться своей цели, и делался беспечным, достигнув ее… Этот всемогущий демагог являлся как бы смешением пороков и добродетелей. Продавшись двору, он сохранил гордую смелость своих республиканских чувств даже в низости своей продажности. Он являлся истребителем людей, не будучи жестоким; он был неумолим относительно масс и человечен и великодушен к отдельным личностям{1}. В его собственных глазах революция являлась игрой, где победитель, если встречалась надобность, принимал на ставку даже жизнь побежденного. Спасение его партии стояло для него выше закона, даже выше человечности, — этим и объясняются его преступления, когда он счел республику утвердившейся.

В это время пруссаки приближались, как это уже было раньше указано, и через двадцать дней похода перешли границу. Седанская армия, не имея вождя, не была способна сопротивляться столь превосходящим ее и вдобавок прекрасно организованным силам; 20 августа пруссаки осадили Лонгви, 21-го они бомбардировали его, и 24-го Лонгви сдался. 30-го неприятельская армия появилась перед Верденом, осадила его и начала бомбардировку. Верден был взят, и дорога к столице была совершенно открыта. Взятие Лонгви и приближение громадной опасности повергли Париж в величайшее волнение и тревогу. Исполнительный совет, составленный из министров, был призван в Комитет всеобщей обороны для совещания о принятии мер, необходимых в таких опасных обстоятельствах. Одни хотели ожидать врагов под стенами столицы, другие — отступить к Сомюру. „Вам небезызвестно, — сказал Дантон, когда пришел его черед высказаться, — что вся Франция заключается в Париже; если вы покинете столицу на произвол врагов, этим вы предадите себя и Францию в их руки. Париж надо удержать всеми средствами; я не могу принять план, настаивающий на удалении отсюда. Да и второй план мне не кажется лучшим. Невозможно думать о сражении под стенами столицы: 10 августа разделило всю Францию на две партии; из них одна предана трону, а другая желает республики. Последняя — вы не должны в этом отношении заблуждаться — составляет крайнее меньшинство в государстве, а только на нее одну вы можете рассчитывать в битве. Другая откажется идти против врагов; она будет возбуждать Париж в пользу иностранцев, в то время как ваши защитники, поставленные между двух огней, будут умирать, отражая врага. И они будут побеждены, в этом я не сомневаюсь… Гибель Франции и ваша собственная будет тогда неизбежна. Если, вопреки всякому ожиданию, они вернутся победителями коалиции, — эта победа будет также поражением для вашей партии, так как она вам будет стоить смерти многих тысяч храбрецов; роялисты же, более многочисленные, чем вы, ничего во время борьбы не потеряют в своей силе и влиянии. Мое мнение таково: чтобы расстроить намерения роялистов и задержать врага, надо нагнать на роялистов ужас!“ Комитет, поняв тайный смысл этих ужасных слов, пришел в ужас. „Да, говорю я вам, — снова начал Дантон, — надо нагнать на них ужас!“ Комитет своим молчанием с отвращением отверг это ужасное предложение; Дантон тогда вошел в соглашение с Парижской коммуной: он хотел обуздать своих врагов ужасом, втянуть все более и более толпу в свои планы, сделать ее своей соучастницей и не оставить революции другого спасения, кроме победы.

Начались домашние обыски, проходившие в грозной и мрачной обстановке; много лиц, подозрительных революционной партии своим положением или убеждениями, были посажены в тюрьму. Эти несчастные узники набирались предпочтительно среди двух диссидентских классов, духовенства и дворянства, и обвинялись во всевозможных заговорах во время Законодательного собрания. Граждане, способные носить оружие, были сформированы в полки на Марсовом поле и 11 сентября были отправлены к границе. Забили сбор, ударили в набат, раздались пушечные выстрелы, — и Дантон предстал перед собранием, чтобы дать ему отчет в мерах, принятых для спасения родины. „Выстрелы, слышанные вами, — сказал он, — обозначают не тревогу, а наше наступление на врагов. Что нужно, чтобы победить и уничтожить их? Нужна смелость, еще смелость и всегда смелость!“ Известие о взятии Вердена пришло в ночь с первого на второе сентября. Городское управление воспользовалось этой минутой, когда испуганному Парижу неприятель казался уже у ворот города, чтобы осуществить свои ужасные планы. Снова раздались пушечные выстрелы, снова забили в набат, заперли заставы, и началась резня.

Узников, заключенных в Карме, Аббатстве, в Консьержери, Форсе и других тюрьмах, резала в течение трех дней толпа около трехсот убийц, руководимая и оплачиваемая городским управлением. Убийцы с холодным фанатизмом профанировали самые священные формы правосудия, делаясь попеременно то судьями, то палачами; они, казалось, исполняли какое-то ремесло, а не совершали дело мести; они резали без запальчивости, без угрызений совести, с убеждением фанатиков и покорностью палачей; случалось, что какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства трогали убийц и пробуждали в них человеческие чувства, справедливость и милосердие, но они поддавались им только на минуту, а затем продолжали свое дело. Таким путем было спасено несколько жертв, но их было немного. Собрание желало помешать этой резне, но не было в силах это сделать, министры были так же бессильны, как и Собрание, кровожадное городское управление было всемогуще и руководило всем; мэр Петион был лишен всякого значения; солдаты и тюремная стража боялись сопротивляться убийцам и не мешали им; толпа частью была соучастницей, частью оставалась равнодушной; остальные граждане не смели даже высказывать своего ужаса; и можно было бы только изумляться, каким образом такое беспримерное и продолжительное злодейство было задумано, беспрепятственно выполнено и выдержано, если бы не знать, на что способен фанатизм партий и что может заставить вытерпеть ужас. Наказание за это ужасное преступление все-таки не миновало его творцов. Большая их часть погибла среди поднятой ими бури, и от тех самых насильственных мер, которыми они пользовались. Редко случается, чтобы представители партии не испытали той же участи, какой они обрекали других.

Исполнительный совет, руководимый в военных операциях генералом Серваном, двинул к границе батальоны последнего набора. Затем совет решил назначить самого искусного генерала в наиболее угрожаемый пункт, но выбор был затруднителен. Среди генералов, высказавшихся в пользу последних политических переворотов, Келлерман оказался способным быть только второстепенным командующим; ограничились поэтому только тем, что назначили его вместо нерешительного Люкнера. Кюстин, хотя и знаменитый военной опытностью, был более способен к какому-нибудь смелому подвигу, чем к командованию огромной армией, на которой покоились надежды всей Франции. Нельзя было предполагать больших военных способностей также и в Бироне, Лабурдонне и других генералах, и потому их оставили на их старых местах командиров отдельных корпусов. Оставался один Дюмурье; против него жирондисты питали ненависть, ибо они подозревали его в честолюбивых видах и во вкусах и наклонностях авантюриста, хотя, впрочем, отдавали справедливость его превосходным способностям. Он был, однако, единственный генерал, отвечавший серьезности положения, и Исполнительный совет вручил ему командование над Мозельской армией.

Дюмурье поспешно отправился из лагеря при Моде в Седан. Он созвал военный совет, единодушно решивший отступить к Шалону или Реймсу и прикрыться Марной. Далекий от того, чтобы следовать такому гибельному совету, способному только навести уныние на войско и предать в руки врагов Лотарингию, Труаз-Эвеше, часть Шампаньи и тем открыть дорогу к Парижу, Дюмурье задумал план, достойный гениального человека. Он понял, что надо смелым походом двинуться к Аргонскому лесу и там непременно остановить неприятеля. Этот лес имел четыре выхода: налево — Шен-Попюле, в центре — Круз-о-Буа и Гранпре, направо — Илетты; они открывали или преграждали проход во Францию. Пруссаки находились от него на расстоянии только шести лье, а Дюмурье приходилось пройти до него двенадцать; и притом для того, чтобы овладеть лесом, надо было действовать скрытно. Маневр этот удался Дюмурье блестяще; генерал Диллон, направленный на Илетты, занял проход семью тысячами солдат; сам Дюмурье прибыл в Гранпре и устроил там лагерь в тринадцать тысяч человек, Круз-о-Буа и Шен-Попюле были также заняты и охранялись несколькими отрядами. Выполнив этот маневр, Дюмурье написал военному министру Сервану: „Верден взят. Я жду пруссаков. Лагери при Гранпре и Илеттах — Фермопилы Франции. Но я буду счастливее Леонида“.