Архив - Илья Штемлер

– При чем тут это?! – растерялся Мирошук.

– А при том! Вот они, ваши заботы. А монастырю сто пятьдесят лет, он разваливается. В хранилищах теснотища… Но я о другом. В своем письме я шутя помянул вас – не поделитесь ли вы своей зарплатой с нами, трудягами архива? А теперь гляжу и думаю – в чем мне оправдываться? С вас все и начинается, уважаемый Захар Савельевич. Вы давно могли погасить конфликт. Приказали бы, скажем, Софье Кондратьевне разделить фонд зарплаты недостающих работников между нами, кто работает за двоих, а получает гроши…

– Но позвольте! – вскричал Мирошук. – Это демагогия! Что вы пишите в своем письме? Вы требуете отправить Тимофееву на пенсию, а вас сделать руководителем отдела хранения и комплектации.

– Не так, не так! – воспротивился Колесников. – Я пишу, что Тимофеева подошла к пенсионному возрасту. И предлагаю на ее место свою кандидатуру.

– Софья Кондратьевна не собирается на пенсию! – выкрикнула из зала Шура Портнова. – Она еще тебя, дистрофика, за пояс заткнет, выскочка!

И многие в зале обернулись к Тимофеевой. Обычно Софья Кондратьевна сидела на собрании среди сотрудников своего отдела. Но сегодня она расположилась в стороне, рядом с Гальпериным. Маленького роста, пухлая, в неизменной вязаной шапочке, рядом с увесистым Гальпериным она была почти не видна. А главное – молчалива. И когда читали письмо, и когда выступали сотрудники, и даже когда директор обронил что-то обидное в адрес отдела хранения, желая направить собрание в определенное русло… Тимофеева молчала, точно спала. «Софочка», которая была заводилой любого сборища, вступала в спор, кричала, глотала лекарства и отсчитывала капли, стучала маленькой ладошкой, доказывая свое, на этот раз молчала.

Ксения в любопытстве вытянула шею. Она столько слышала о Тимофеевой от Гальперина, но никогда ее не видела – в хранилище обычные посетители архива не попадают. И на этот раз ей не удалось увидеть Тимофееву – взор уперся в Гальперина. Наконец-то! Вот он где… Громоздкий, рыхлый, он едва умещался на узком стуле. За ним проглядывала чья-то маленькая женская фигура, но Ксении она была уже неинтересна. Здесь он, здесь, успокоилась Ксения, сидит, увалень! И Ксения приняла прежнюю позу, очень жалея, что опоздала к началу собрания. Видно, жарковато тут было…

Шура Портнова своим возгласом, видно, крепко задела Женю Колесникова. Он вгляделся в зал.

– Как тебе не стыдно, Шурочка? Сама перебиваешься, моешь полы ночью, в парикмахерской. Телеграммы разносишь, – тихо произнес он. И, помолчав, выкрикнул:

– Нас специально выдерживают на голодном пайке, на низкой зарплате! Им выгодно держать нас в бедности! Нами легче управлять, вот что! Мы на все готовы, чтобы и этого не отняли!

– Перестаньте, Колесников! – завопила Шереметьева. – Болтовня!

– Дайте ему сказать! – взвилась Тая.

Ее поддерживали сидящие рядом практиканты, скандируя: «Слово Колесникову! Слово Колесникову!»

Мирошук с горячностью стукнул кулаком по столу. Шелкопрядов испуганно зыркнул на директора и что-то пробормотал. Тренькнул стакан о графин.

– Не позволю! – Мирошук поднялся на ноги. – Вы вот что, Колесников… Не забывайтесь, вот! Ясно? Если у вас нелады в отделе, расхождения с руководством, так и скажите! А не топчитесь трусливо вокруг да около.

Колесников усмехнулся и сощурил глаза, словно решая – говорить, нет?

– Это вы о чем, Захар Савельевич? – начал он ерническим голосом. – Вы меня просили перед собранием куснуть Тимофееву. Пользуясь историей с документами из сундука. Обещали поддержку, если Тимофеева встанет на дыбы! – сейчас Колесников не выбирал слов.

Но сказанное довольно точно рисовало нрав Софьи Кондратьевны Тимофеевой, и многие засмеялись.

Мирошук коленями едва не опрокинул стул. Сплюснутое с висков лицо, казалось, еще более стянулось, проявляя темные, разновеликие глаза. Он достал очки, руки заметно дрожали.

– Да, – проговорил он, сдерживаясь. – У меня есть некоторые расхождения с Софьей Кондратьевной, которую я уважаю за деловые качества… Да, да! Тише, дайте сказать! – поднял он руку. – Уважаю. И она это знает… Что касается характера Тимофеевой, что же делать, если он мне не нравится, – Мирошук примолк, обвел взглядом зал. – Не отрицаю, я имел с вами разговор… без свидетелей. Но речь шла о разумном использовании найденных вами документов. О целесообразности организации нового фонда. И в этом я обещал вам поддержку. Но без всяких условий…

Колесников криво ухмыльнулся, но промолчал.

– Да, без всяких условий! – отчеканил Мирошук. – Кстати, товарищ Шелкопрядов лично присутствовал, когда, еще в кабинете, я впервые заговорил с вами об этом.

Порученец кивнул, мол, верно, присутствовал.

– А вы, Евгений Федорович, – надо отдать вам должное, – хорошо потрудились, судя по письму. Небось подняли досье многих сотрудников… Кто, как, на что живет… Любопытно… Интересно, сами? Или кто вам помогал? – невзначай бросил Мирошук.

И надо ж так случиться, в этот момент Колесников смотрел на Анатолия Брусницына… Он даже и не врубился в вопрос директора, он увидел, как раскрылись в ужасе глаза Брусницына и поплыли к нему над выжидающим залом. Он видел, как Брусницын тихонько поводил головой из стороны в сторону.

– Если честно, Евгений Федорович? Кто? Так хорошо знать ситуацию в архиве! Не думаю, что вы лично так любопытны. Тем более там, в своих пещерах хранилища, – все дожимал Мирошук.

А глаза Брусницына, казалось, вот-вот лопнут, подобно воздушным шарам.

– Нет, я сам, – промямлил Колесников. Он посмотрел в сторону Чемодановой и уловил усмешку. Ей-то Колесников рассказал все, тогда, в комнате, перед расставанием. Он и затеял всю возню с письмом по настоянию Брусницына, действуй, мол, так и пропадешь в архиве со своей сотней рублей в месяц. Под лежачий камень вода не течет.

– Позвольте, Захар Савельевич, – Шелкопрядов поднялся, а мог бы и сидеть, так он казался выше. – Я в порядке замечания…

Доброй улыбкой он накрыл зал, словно теплым одеялом в сырую погоду. И голос его звучал проникновенно, хоть и пискляво.

– Друзья. Конечно, история не из приятных, но что делать, друзья? К сожалению, сотрудники архива относятся к категории низкооплачиваемых. Понимаю, это унижает достоинство. А во всем виноват кто? – Шелкопрядов выдержал шутливую паузу. – Петр Первый! Это он в тысяча семьсот двадцатом году утвердил «Генеральный регламент», учредил систему архивных приказов и установил скудное денежное довольствие чинам архива.

– И с тех пор ничего не изменилось, – бросили из зала.

Шелкопрядов понял, что его занесло не туда, шутка не удалась.

– Почему же? – развел он короткие руки. – Изменилось кое-что… Я к чему, товарищи? Конечно, мы делаем все, чтобы поднять престиж архивистов, улучшить как-то материальное положение. Но страна пока не располагает. Надо переждать. Готовится реформа, надеюсь, что-то изменится в архивной жизни, – он доверительно повысил и без того свой писклявый голос. – Видать, крепко замесил государь император Петр Алексеевич.

Люди молчали, не реагируя на шутку.

– Петр, Петр! – вдруг послышалось из середины зала. – Тогда не надо было делать революцию. Если все как при Петре.

– Че-во-оо? – переспросил Мирошук. – Кто это там? С таким пылом.

– Я! – Тая поднялась со своего места.

Чьи-то руки ее тянули назад, к сиденью стула. Она отбивалась.

– Кто такая? – вглядывался Мирошук. – Из какого отдела?

– Я студентка, на практике… Хочу сказать, что Колесников во многом прав. Конечно, у него характер, – Тая яростно обернулась к соседям. – Отстаньте вы от меня! Мое дело!

– Дайте сказать человеку! – зашикали со всех сторон.

– Именно! Дайте сказать человеку, – поддержала Тая сама себя и выпрямилась. – Я знаю, как многие относятся к Колесникову. А он не чокнутый, он ребенок, да, да. Большой ребенок и наивный, как… декабрист. Извините меня. И еще он хорошо знает свою работу. И надо его поддержать, – она умолкла, смутившись вдруг своего порыва.

– Все? – спросил Мирошук. – Тогда сядьте, без вас разберемся.

– Нет, не все, – продолжала стоять Тая. – Я хочу обратиться к Софье Кондратьевне Тимофеевой, – она обернулась, поискала взглядом Тимофееву. – Вы хороший человек, я без шуток, я вас понимаю. Вам трудно все досталось в архиве, но вы сумели сберечь хранилище и приумножить. Это ваша заслуга, что архив один из лучших в стране. Поэтому я могла понять вас, когда днем вы накричали на Евгения Федоровича, правда, извините, не по делу. И мне было стыдно за вас. Но у вас такой характер. Вас заносит, и вы потом жалеете. Вы и сами жалеете, что затеяли эту историю с документами из сундука, я знаю.

– Все?! – перебил Мирошук.

– Нет, не все! – отрезала Тая. – Я перед всеми хочу вас попросить… Чтобы нам, студентам, хотелось вернуться на работу в архив, а не слинять к технарям, потолкавшись здесь… Я прошу вас, миленькая Софья Кондратьевна, я прошу вас… когда вы решите уйти на пенсию, сделайте все, чтобы на вашу должность заступил Колесников. Он хорошо знает дело, он достоин лучшего, чем имеет, поверьте…