Охота Полуночника - Ричард Зимлер

— Действительно, Джон, я всегда считала, что в тебе — сразу несколько мальчишек, и каждый новый несноснее предыдущего. Честное слово, со шмелем и то легче говорить, — покачала она головой. — Послушай, ты одновременно португалец и еврей. Как я. И одновременно христианин и шотландец, как твой отец. — Она наклонилась ко мне. — Но в этом-то и заключается вся сложность: евреи считают, что вера наследуется по матери. Так что, по нашим законам, ты полностью еврей, и христиане согласны с этим. Говорят, что одна капля иудейской крови делает человека полным евреем.

— Иудейской?

— В Библии евреи называются иудеями.

— Так что же я унаследовал от вас?

— Еврейство, если можно так выразиться.

Я почувствовал, что мы добрались до самого главного, о чем я и хотел поговорить все это время.

— Но что такое еврейство?

Мать глубоко вздохнула.

— Господи, если бы здесь был мой отец! Уверена, он смог бы объяснить все это намного лучше, чем я. Джон, милый мой, евреи просто верят в некоторые вещи, в которые христиане не верят. Это и значит быть евреем.

— Например?

— Например, что Иисус не был Мессией. Знаешь, кто такой Мессия? — Я покачал головой. — Ну, это что-то вроде спасителя. Так вот, христиане верят: Иисус был спасителем. Но мы утверждаем, что Мессия еще не пришел.

— Но папа тоже не верит, что Иисус — Мессия, а ведь ты сказала, что он — христианин.

— Он родился в христианской семье, но по убеждениям он — атеист. Евреи и атеисты не верят в то, что Иисус был Мессией.

Последнее утверждение, как мне показалось, немного улучшило мое положение.

— Так значит, люди могут меняться? Я могу решить, что я — еврей не наполовину, а скажем на четверть… или… или еще меньше?

— Боюсь, все совсем не так. Отец остается христианином, если не по вере, так по традиции. И ты тоже останешься евреем по традиции, даже если ни во что не будешь верить.

— По какой традиции?

— Вот здесь-то и начинаются сложности, Джон. Я многого не знаю, очень многого. Я знаю только то, что рассказывал мне мой отец. Понимаешь, я выросла здесь, в Португалии, где еврейское происхождение большей частью скрывается. Я еще многого не знаю, но я расскажу тебе, что мне известно…

И мать принялась за долгие объяснения таких загадочных вещей, как Бог, душа, загробная жизнь, одержимость, демонизм, ангелы и ад. Она говорила такими сложными фразами и использовала столь запутанные определения, что, когда после двадцати пяти минут разговоров она дала, наконец, себе отдохнуть и спросила, понял ли я что-нибудь, мне пришлось признать, что я совсем запутался.

Насколько я понял, евреи верили в то, что, когда придет Мессия, единый Бог воскресит их тела и души, они восстанут с Елеонской горы в Иерусалиме и будут жить в раю.

На мой вопрос, почему мать посещает мессу каждое воскресенье и почему меня крестили, она объяснила, что это формальности, призванные заставить замолчать ядовитые языки тех, кто клевещет на нас.

— В Португалии, сынок, каждому приходится глядеть в оба. Некоторые люди, хотя ты с ними и словом не обмолвился, как с этим кровожадным проповедником, знают, когда ты родился и как зовут твоих бабушку и дедушку.

Помолчав, она добавила:

— Я, наверное, попрошу сеньора Бенджамина, чтобы он поговорил с тобой обо всем этом.

— Почему его?

— Он понимает наше вероучение и знает обряды. А я только и умею, что зажигать свечи по пятницам перед ужином.

— Так сеньор Бенджамин — тоже еврей?

— Да.

— А кто еще?

Лицо матери стало серьезным.

— Джон, это очень важно. — Она поднялась и стала ходить по комнате. — Предки многих жителей Порту были евреями. Большинство из них забыли все, кроме нескольких слов молитвы, ведь много веков нам запрещали открыто исповедовать нашу веру. Если я раскрою тебе имена людей одной с нами веры, ты никогда никому не должен говорить об этом, — проговорила она, не сводя с меня хмурого взгляда. — Джон, этих людей могут убить. Ты должен поклясться мне, что никогда не откроешь их имен — даже если Церковь бросит тебя в самую мрачную темницу. Иначе я ничего не скажу тебе.

Необходимость хранить важную тайну воодушевила меня. Я подумал, что быть евреем не такое уж и проклятье.

— Клянусь, — сказал я.

— Хорошо. Может, оно и к лучшему, что ты узнаешь. Если… если что-нибудь случится с папой или со мной, ты должен пойти за помощью к этим людям. Никогда не забывай их, — заговорщически понизив голос, сказала она.

— Я уже упомянула сеньора Бенджамина. Еще сеньора Беатрис. И…

Она назвала с десяток людей, которых я знал как друзей семьи, соседей, местных ремесленников или лавочников. Даже сегодня, принимая во внимание переменчивость политического климата в Португалии, было бы опрометчивым поступком называть их имена. На самом деле, я по своему усмотрению изменил имена сеньора Бенджамина, сеньоры Беатрис и некоторых других героев моей истории, чтобы не повредить этим людям и их детям.

Когда мама доверила мне эту информацию, я осознал, что посвящен в тайну и стал членом древнего клана. Более того, Даниэль также принадлежал к нему, ведь его бабушка, сеньора Беатрис, тоже была упомянута.

Лишь позже я понял, что побои, которым много лет назад подверглась сеньора Беатрис, были результатом злобных проповедей Лоренцо Рейса.

Назвав всех, мама сказала:

— Джон, если у тебя появятся новые вопросы, обращайся к сеньору Бенджамину. Сегодня вечером ты можешь сходить к нему с отцом.

Она снова обняла меня, и я умчался в свою комнату, чтобы обдумать то, что я — наполовину еврей. Чем больше я размышлял над этими половинками и целыми, тем нелепее мне все это казалось. Думая о религиозных верованиях, которые мама довольно запутанно объяснила мне, и кусочке кожи, который у меня откровенно украли, когда я был еще слишком мал, чтобы защищаться, я напрочь запутался, в чем именно заключалось мое еврейство и существовало ли вообще что-то подобное на свете.

Я решил приложить все усилия и решить проблему логическим путем. Я составил список характерных черт матери, которые полностью отсутствовали у наших соседок, которые не были названы ею и, следовательно, скорее всего, были полноценными христианками. Я решил, что это и будет отличительными признаками еврейства.

Я знал немногих женщин и потому смог выделить лишь семь признаков: непоколебимое отвращение к грязи — как в доме, так и на своем теле; любовь к чтению книг вслух; интерес и способности к музыке; презрение к любым видам охоты; заметное волнение в присутствии собственной матери; робость на людях и ярко выраженный страх остаться одной. Свое терпимое отношение к грязи я объяснил тем, что я лишь наполовину еврей. Это объясняло также отсутствие у меня интереса к фортепьяно, удовольствие, которое я получал, наблюдая, как охотится Полуночник, периодические всплески отчаянной дерзости, и относительное спокойствие в присутствии мамы. Вычтя эти черты из первого списка, я заключил, что мое еврейство состоит в любви к чтению и моей беспокойной натуре, и решил всеми силами скрывать эти качества.