Тайна академика Фёдорова - Александр Филатов

Фёдоров помрачнел, не зная, правильно ли поступит, если намекнёт хозяйке на "возможную" смерть Брежнева. С другой стороны, ему никак нельзя было в ближайшее время оказаться погружённым ещё и в заботы о поиске подходящего жилья. Помедлив несколько секунд и видя, что его молчание начинает отрицательно сказываться на установившемся было контакте с хозяйкой, он решился:

-          Знаете, Мария Григорьевна, я вам кое-что скажу, если вы дадите честное слово молчать, а то мне может не поздоровиться. Да и диссертацию могут помешать защитить, не дадут довести до защиты.

Хозяйка глядела на него уже не просто с явным инте­ресом, но и с симпатией. Это следовало закрепить. К тому же он знал, что хозяйка квартиры страшно одинока и не склонна к распространению сплетен и слухов. Понизив голос и оглянувшись на входную дверь, Фёдоров сказал:

-          Говорят, Брежнев очень и очень болен. Знающие люди намекают, что вместо него будет Андропов. Но это не надолго, у него тоже здоровье не в порядке. А самое плохое я вижу не в этом, а в том, что американцы везде в Москве имеют своих агентов. На самом верху… и хотели бы. Ну, вы понимаете, чего они добиваются.

Сказав так, Фёдоров знал, на что рассчитывал: домовладелица, работавшая в одном из городских СМУ, страстно ненавидела так называемых диссидентов и уже причислила было к этой категории самого Алексея Виталье­вича, пытаясь подсознательно оправдать этим свою глухую неприязнь к квартиранту, вечно погруженному в работу, в свои мысли, и не старавшемуся наладить с ней личный контакт. Такими словами, высказанными с оговорками, с опаской и после взятия с неё честного слова, квартирант сразу противопоставил себя ненавистной кучке отщепенцев.

-          Значит, к празднику хотят, сволочи! – по-своему истолковала хозяйка дома слова квартиранта и как будто без связи с услышанным и с некоторым недоверием спросила: – А вы на демонстрацию пойдёте?

-          А как же! В этот раз непременно! Все дела по боку! – с жаром ответил Алексей Витальевич.

-          Ну, ладно. Устала я после работы, – завершила Мария Григорьевна, проходя к себе в комнату.

Какое-то время Фёдоров сидел за машинкой, но напечатал лишь несколько строк. Работа не шла. Беседа с квартирной хозяйкой выбила его из запланированного ещё в будущем ритма. Всё выходило гораздо сложнее, чем он предполагал. Знание будущего помогало лишь частично. Все решения и вытекающие из них действия следовало тщательнейшим образом обдумывать, заново предвидеть новый результат, вызванный другой, не тогдашней линией его собственного поведения.

А то, что он не годится в разведчики и слишком часто ошибается в людях, Фёдорову и без того было известно превосходно. Да, пожалуй, при его образе жизни и особенностях личности иначе и быть не могло: полная сосредоточенность на научной работе, крайняя ограничен­ность контактов с людьми не могли не сказаться на его способности к общению с людьми, на „коммуникабельности".

За окном, между тем, стало совсем темно: ведь уже почти семь вечера. Пора бы и поужинать. В тогдашней своей жизни он слишком мало заботился о здоровье, нажив ряд болезней, прежде всего язву двенадцатиперстной кишки. Вскоре он услышал деликатный стук в свою дверь, но не встал, как в прежние времена, не подошёл к двери, упреждая нежелательное появление хозяйки в сданной ему комнате, а громко и приветливо ответил:

-          Да, да, Мария Григорьевна! Слышу! Заходите!

-          Где вы купили такую прелесть?

-          А-а! – протянул Фёдоров, догадавшись, что не вполне уместный эпитет относится к подарку, сделанному им хозяйке. – В ГУМе, Мария Григорьевна. Да это всё мелочи! – продолжил он без тени какой-либо натяжки. Его скромные доходы научного сотрудника, в отличие от "заработков" профессора двухтысячных годов, позволяли без труда покупать большинство предметов домашнего обихода и хозяйства, в том числе и эту про­тивопригарную сковороду.

-          Вы ужинали уже? – спросила Мария Григорьевна, явно не зная, как предложить своему молчаливому квартиранту совместный ужин – впервые за год жизни под одной крышей.

Фёдоров понял это лишь благодаря своему шестиде­сятилетнему сознанию, перенесённому сюда из будущего. Раньше он в такие вещи не вникал, полностью поглощённый своими научными делами и заботами, которые и в самом деле были гораздо выше среднестатистических. "Как же мало надо этой некрасивой, хромой, не вышедшей замуж бездетной женщине, ставшей совсем одинокой после похорон родителей полтора года назад", – подумал он с сочувствием, а вслух произнёс:

-          Да, знаете, приехал, сел за работу. В общем, как-то не до того было!

-          Пойдёмте, а то у меня всё равно борщ пропадает!

-          Вот спасибо! – вполне искренне сказал Фёдоров и поднялся из-за стола, заваленного бумагами.

Фёдоров и его хозяйка, едва достававшая кварти­ранту лишь до подбородка, прошли в ту самую комнату, куда до сих пор его ни разу за год с лишним не то чтобы не приглашали, а даже наказывали не заходить. На столе, где поверх белой скатерти по такому случаю была уложена клеёнка, уже стояли две полные до краёв тарелки с борщом, и вправду аппетитно пахнущим. Оба, скрывая неловкость, молча поели. Фёдоров сердечно поблагодарил хозяйку и, дождавшись, пока та завершит ужин, молча взял грязные тарелки, чтобы их помыть.Он не знал, правильно ли посту­пает, не разбудит ли снова этот безобидный поступок матри­мониальных идей, скрываемых его квартирной хозяйкой.

-          Что вы хотите делать? Я сама помою!

-          Думаю, будет справедливо, если это сделаю я! – с мяг­кой настойчивостью произнёс Фёдоров и продолжил: – Заодно обдумаю, что и как мне писать дальше, а то работа что-то не идёт.

Вернувшись в свою комнату, он убрал пишущую машинку со стола назад, на тумбочку и собрал бумаги, спрятав их затем в потайное отделение чемодана, который стоял под диван-кроватью и всегда был заперт на ключ. Работать сегодня он всё равно больше не мог. До выхода на работу девятого в понедельник было ещё четыре дня. Так что, времени должно было хватить и на обдумывание плана поведения и действий в институте, и на подготовку печатных материалов для начальника ПГУ, и на подготовку к встрече с ним. Фёдоров полагал, что раньше чем 18 – 19 ноября Шебуршин никак не даст о себе знать. А вот когда даст, следовало быть готовым к двум вариантам развития событий: либо к вызову в Москву (что было самым желательным для дела и представлялось наиболее вероятным), либо к тому, что Алексей Витальевич называл "реакцией КГБ на месте" (и что граничило с крушением его плана и связанных с ним надежд, хотя и представлялось – так хотелось в это верить! – наименее вероятным).

До седьмого он успел напечатать то, что условно обозначил как идеологический меморандум. Фёдоров прекрасно сознавал, что этот материал, попади он под "реакцию КГБ на месте", может причинить ему лично серьёзные неприятности и похоронить все надежды, связанные с перемещением его сознания в прошлое. Но появилось обстоятельство, вызвавшее новые тревоги и трудности: с каждым днём после исчезновения давешнего чувства раздвоенности и восстановления контактов его удвоенного сознания с прошлым стала утрачиваться острота пережитого им в начале XXI века. Алексей Витальевич начал опасаться, что весь его опыт, все приобретенные в будущей жизни знания о предстоящем крахе всего устройства жизни и о расчленении страны могут стать чем– то вроде нечёткого воспоминания, как о прочитанном в фантастическом романе, перестанут быть реальной частью его жизненного опыта, предстанут тем, что в психиатрии именуется французскими терминами deja уи (уже виденное) и deja уеси (уже пережитое). В таком случает он утратит даже малейший шанс повлиять на развитие событий!

Он, как и никто другой, не знал, обоснованны ли такие опасения и не является ли известное любому психиатру "ощущение уже виденного" (дежа вю) результатом действи­тельных переживаний пациентов, то есть следствием каких– то совмещений или контактов между будущим и прошлым сознанием таких больных. Конечно, обо всём этом он не раз думал, готовя свой эксперимент. Но теперь сомнения вспыхнули с новой силой, требовали, чтобы он запечатлел на бумаге как можно больше точных сведений – с именами,

датами, точным описанием фактов будущего. И он делал это. Делал споро, старательно перечисляя организаторов, общественных деятелей, политиков, учёных, достигнутые ими полезные или вредные результаты, конкретные действия. Описывал он это, стараясь тщательно всё привязывать ко времени – к определённым датам, приводя проверенные сведения о прошлом упоминаемых им людей, тщательно рассортировывая всё по рубрикам: "перспективные направления науки и техники", "нежелательные и опасные направления в экономике", "общественные и политические деятели, ставшие в будущем разрушителями СССР", "невостребованные или неизвестные лица, перспективные и полезные для страны". Особенно трудно шла работа над списком именитых пособников врага.