1612. Минин и Пожарский. Преодоление смуты - Андрей Савельев

Публицистика Троцкого пришлась ко двору тем политическим силам, которые хотели иметь идеологические аргументы «слева» против СССР в надвигающейся войне. «Левые» должны были отвернуться от Сталина как от азиатского мракобеса. «Справа» аргументов было предостаточно – «левый» характер официальной доктрины не вызывал сомнений. Гитлер опирался на аргументы против Сталина, играя с ним в солидарность бюрократий, но в реальности опираясь на антисоветские силы по всему миру. Сталин, накапливая колоссальные вооружения, следовал лозунгу Троцкого: «Россия – это хворост, который мы бросим в костер мировой революции». Следовал как практик, а не фразер. Но Гитлер перехитрил – «хворостом» Германии поджег мировую войну, и вооружения, созданные трудом советских людей, в считанные дни после нападения Германии на СССР стали металлоломом. Сталин принципиально не мог восстановить воинскую культуру и инициативу воина: он руководствовался иной доктриной строительства государства – репрессивной и бюрократической. А Гитлер, напротив, опирался на германскую военную традицию, и на личном примере хорошо знал, чем живет солдат, сидящий в окопах.

Троцкий и Сталин не были бескорыстными служителями идеи, оба ждали от нее славы и власти.

Троцкий требовал славы и власти с наивной откровенностью. Но стоило Ленину по случаю оказаться на гребне революционной волны, и Троцкий из «иудушки» (как его называл Ленин за недолгий альянс с меньшевиками) превратился в рьяного исполнителя воли вождя. Он исполнял волю Ленина, используя методы террора при создании Красной Армии и подавлении сопротивления «белых». Столь кровавая «романтика», казалось, принадлежит очень отдаленным временам. Но она вернулась в политику из древности и была применена в невидных масштабах.

Троцкий создавал трудовые армии и концлагеря, проводил мероприятия «военного коммунизма» – ради победы в гражданской войне он готов был переступить через любые ограничения, которые отделяют вменяемого человека от изувера. Вовсе не по своему произволу им были сорваны мирные переговоры в Бресте, вовсе не он подписывал «Брестский мир». Троцкий был исполнителем воли Ленина, даже когда потребовалось круто изменить политический курс. По воле Ленина Троцкий продумывал шаги по созданию рыночных подпорок для большевиков в «новой экономической политике».

Сталин делал карьеру иначе – исподволь, тайно, продумывая каждый шаг, чтобы убрать с дороги конкурентов. Как аутсайдер по уровню культуры и образованности в «ленинской гвардии», он делал ставку на выдвиженцев из пролетарской среды. Этот расчет оказался верным. Революция всколыхнула именно эти малообразованные слои, и большинство в партии было за ними. Сталин был им ближе, чем выходцы из слоев интеллигенции или те, кто пытался играть роль европейских марксистов-теоретиков. Именно социальная близость, а не идейное размежевание множества фракций, неформально сложившихся среди большевиков после гражданской войны, определила лидера партии.

Террор – самое искреннее и понятное воплощение большевицких идей. В разных формах он был применен Лениным, Троцким, Сталиным. Террор продотрядов и комбедов был скорее спровоцированным «творчеством масс», разнузданным криминалом. Террор ЧК и НКВД – систематически организованным процессом. Никакие исторические аналогии не могут оправдать изуверов. Да, террор – признак революции. Но революция – понятие достаточно абстрактное, а террор – конкретные деяния конкретных лиц, которые вешали, стреляли, топили, резали и пытали. Им отдавали приказы и требовали результатов также конкретные лица, прекрасно знавшие, какими методами они утверждают победу революции. Они полагали, что победителей не судят. Еще как судят! И будут судить, пока у людей будет представление о человечности и справедливости.

Троцкий, обвиняя Сталина в терроре, критиковал только тот факт, что инструмент террора оказался не в тех руках: «Революционный террор, который в героический период революции являлся орудием пробуждённых масс против угнетателей… окончательно уступил своё место холодному и злобному террору бюрократии, которая остервенело борется за свои посты и пайки, за свои бесконтрольность и самовластие». Троцкий пошел бы по тому же пути. Потому что те же силы, что организовали революционный террор, стали большевицкой бюрократией. Менялись только условия существования большевизма, а террор был неизменен.

В 1932 году Троцкий и Сталин вступили в заочную полемику по поводу сущности интернационализма. Американец Т. Кэмпбелл, вернувшись из России, написал книгу, в которой утверждал, что СССР больше не опасен, потому что Сталин не следует идее Троцкого распространить коммунизм на весь мир, ограничивает свою деятельность собственной страной и готов открыть внутренний рынок для сбыта товаров капиталистического мира. Кэмпбелл сослался на личную беседу со Сталиным. Троцкий откликнулся: мол, Сталин поворачивается спиной к международной революции. Сталин опроверг: американец «привирает». Но уже в 1936 году в интервью американскому журналисту Сталин заявил, что «у нас» планов и намерений произвести мировую революцию «никогда не было», а большевикам эти планы приписывают в порядке недоразумения. Причем «комического» или даже «трагикомического». В практике государственного управления Сталин прекрасно понял, что революция – это только вирус разложения, а чтобы что-то завоевать, надо воевать – иметь под рукой мощную армию и современные вооружения. Поэтому он отказался от теоретических глупостей и вплотную занимался реальной подготовкой к войне: «красная» империя должна была победить все прочие империи.

Показательно, что в этот период незначительные эмигрантские группы, называвшие себя «фашистами», решили, что логика борьбы за власть привела Сталина к идее нации, заставила предать идеи марксизма, превратила в национального вождя. Эти иллюзии плохо кончились для тех, кто решил, что теперь можно вернуться из эмиграции и присягнуть кремлевскому фюреру. Логика политического процесса, действительно, заставила Сталина отбросить авантюристические планы вроде тех, которыми упивался Троцкий, да и сам Сталин в 20-х годах. Но держать в руках страну и управлять бюрократией Сталин мог только как продолжатель большевистского мифа, насаждая интернационализм как отказ от прошлого страны, культуры и веры русского народа. Уклонение от ложной доктрины марксизма тут же раскололо бы бюрократию, охмурившую этой доктриной народ и спаянную коллективной ответственностью за тотальную ложь. Что, собственно, и произошло в конце 80-х годов, когда новые правители и новые идеологи коммунизма попытались постепенно убрать идеологию из системы управления.

Троцкий вплотную подошел к тому, чтобы выявить особую роль бюрократии в историческом процессе. Он все еще продолжал путать ее с мелкобуржуазным слоем, но уже понимал, что именно этот слой сосредоточил в своих руках все механизмы насилия и прежние сословные привилегии. Он понял, что для Сталина мировая революция – ничто, если она подрывает его личную власть. А внутренняя политика является только средством поддержания этой власти. То есть, Троцкий изобличил в Сталине прагматика, который намеревался властвовать, а вовсе не руководствоваться какими-то абстракциями, столь дорогими Троцкому. Прагматика Сталина – это власть, власть и еще раз власть.

Троцкий писал, что Сталин подчинил политические проблемы полицейским. Так оно и было. В революции сон разума породил чудовищ бюрократии. И Троцкий не стал таким же чудовищем, как Сталин, только потому, что не смог занять его места. Самое же торжество тиранической бюрократии было прямым следствием разрушения традиций русского общества и государства. Троцкий ни о чем подобном в критике Сталина и думать не мог. Он был одержим идеей и гневался лишь, что Сталину доводится воплощать мечты самого Троцкого. Кровавый революционный романтизм, которым он упивался в гражданскую войну, преобразовался в обличительный пафос оппозиционера-фундаменталиста, который хотел считать себя самым последовательным марксистом и стоять вровень с основоположниками этой доктрины. Сталин же, получив реальную власть, сумел остыть от фанатизма, но при этом репрессивные методы остались для него главными – фанатизм идеи был замещен страстью к безмерной власти.

Троцкий критиковал сталинскую бюрократию не с позиций интересов нации, которые этой бюрократией растаптывались, а с позиций врага всякой государственности, с позиций революционера, готового к новому витку террора – не бюрократического, а революционного смертоубийства. Сталин делал то, что хотел бы делать Троцкий. Для первого перманентная гражданская война была продолжением политики, для второго политика – продолжением перманентной революционной войны.

Троцкий и Сталин были в России инородцами, но не признавали родства. Они были лишены приверженности к роду-племени. Их матерью была революция.