Призрак автора - Джон Харвуд

Корделии показалось, что в цепочке его рассуждений слишком много «если», но его фраза «мы будем хранить картины» привела ее в восторг. Она сидела, устроившись на подоконнике возле открытого окна и вдыхая теплые запахи цветущего сада. Портрет Имогены де Вере с ее спокойным и ясным взглядом привычно стоял на мольберте, и казалось, будто художник только что отложил свои кисти. «Да, — подумала она, — нам действительно удалось побороть зло; проклятие обернулось Божьим даром. Не будь этих картин, я бы никогда не встретила Гарри; а теперь эта комната станет нашей обителью, пока мы не обзаведемся собственным домом». Гарри принял приглашение дяди Теодора посетить их и в следующий уикенд, причем так охотно, что она уже почти не сомневалась в его чувствах… И, возможно, настанет день, когда они отыщут Генри Сен-Клера, привезут его сюда и покажут, что его картины живы. Если бы только с ними была Имогена, все было бы просто замечательно. Жаль, конечно, что Генри Сен-Клер не написал автопортрет; но она так явственно представляла его себе, что это уже не имело значения. Он был очень похож на Гарри… который вновь погрузился в созерцание «Утопленника»; он то наклонялся к его лицу, то отстранялся, прослеживая превращение юноши в старца и обратно.

— Что вас так привлекает в нем? — спросила Корделия.

Он поднял на нее взгляд и, казалось, не сразу сообразил, кто она.

— Не знаю… он притягивает меня, вот и все. То, как он меняется… кажется, что-то знакомое, но я не могу вспомнить…

Он опять сложил переплет, закрыл крышку и словно очнулся ото сна.

— Может, прогуляемся? — предложил он. — До вечернего поезда еще много времени.

— О, да, — охотно откликнулась она, и момент неловкости был забыт.

Беатрис вернулась домой на следующий день. Хотя Корделия и подозревала, что дядя Теодор провел с ней беседу и наказал вести себя подобающим образом, Беатрис делала вид, будто не замечает происходящих в доме перемен; она даже не спросила, куда делся портрет бабушки. Возвращаясь с Гарри со станции в следующую субботу (теперь уже они шли, взявшись за руки, тем более что и дорога была скользкой после дождей), Корделия предупредила его, что сестра может держаться холодно и неприветливо, так что не следует обижаться, если она вдруг покажется ему дикаркой, притом воинственной. Но на этот раз Беатрис вела себя совершенно иначе. Как только ее представили Гарри, ее обычная надменность улетучилась, она вдруг сделалась застенчивой и молчаливой. За ланчем Корделия заметила, что сестра очень бледна; она почти ничего не ела и говорила мало, хотя внимательно следила за ходом беседы, не сводя глаз с Гарри и Корделии. А потом Беатрис удивила ее еще больше, когда, помогая ей убирать со стола, робко спросила, нельзя ли ей подняться вместе с ними в студию, чтобы посмотреть картины.

Не желая показаться невежливой в присутствии Гарри, Корделия согласилась, надеясь на то, что сестре хватит и пятнадцати минут, чтобы все увидеть. Но Беатрис задержалась чуть ли не на два часа. Она задавала такое количество вопросов и так внимательно слушала ответы, что в итоге выпытала столько информации, сколько, наверное, не дал ей и дядя Теодор, когда два месяца назад рассказал историю завещания. При этом было непохоже, чтобы она положила глаз на Гарри. Скорее, она вела себя, как маленькая девочка, польщенная вниманием любимой старшей сестры и ее друга. Она отметила, с каким вкусом Корделия обставила студию, с восхищением осмотрела картины, выказывая неподдельный интерес, и Корделия вдруг задалась вопросом, а так ли уж хорошо она знает свою сестру?

Особенно заинтересовал Беатрис «Утопленник», которого она долго разглядывала, прежде чем попросила Гарри объяснить, как достигается эта странная метаморфоза, когда юное лицо на глазах старится. Пока они беседовали, Корделия, стоя чуть поодаль, поймала себя на том, что сравнивает лицо Беатрис с лицом на портрете — точно так же, как это делал Гарри в первый день их знакомства. И дело было не в обычном сходстве — лицо у Беатрис было узкое, форма глаз совсем другая, цвет волос, скорее, пепельно-коричневый, но никак не медный, — но вот посадка головы, аура… У Корделии вдруг возникло ощущение, будто сорвали вуаль, но не с портрета, а с Беатрис, которая все слушала Гарри — внимательно и восторженно, в ней не было и следа от прежней заносчивости. Но чаще всего она адресовала вопросы Корделии, в то время как Гарри наблюдал за сестрами, видимо, сбитый с толку неосведомленностью Беатрис в вопросах семейной истории. Как он позже признался Корделии, когда ей все-таки удалось утащить его на прогулку в Херствуд, если бы он не знал заранее, то подумал бы, что они с сестрой лучшие подруги.

В тот вечер Беатрис (обычно строго следившая за тем, чтобы они готовили еду по очереди) предложила Корделии свою помощь и на кухне была сама любезность. Потом она спустилась вниз в сногсшибательном темно-синем платье, которого Корделия прежде не видела. Возможно, она просто следовала наказу дяди вести себя прилично, но Корделии показалось, что взгляд Гарри все чаще останавливается на ее сестре, и всю ночь она не сомкнула глаз, то предполагая самое худшее, то ругая себя за ревность и подозрительность. Воскресным утром, гуляя с ним по лесу (Гарри уверял, что его больной ноге нужна физическая нагрузка), она с трудом сдержалась, чтобы не заметить ему, как необычно ведет себя Беатрис, и вместо этого сказала: «Моя сестра очень красивая, не правда ли?»

— Да, действительно, — ответил он, — почти такая же красивая, как вы. — И поцеловал ее, а может, это она поцеловала его, — неважно, но после этого у нее уже не осталось сомнений в его чувствах.

Даже непосвященный заметил бы, что уже к концу следующей недели Беатрис стала прежней. Столь желанного примирения не состоялось; с каждым днем она все больше замыкалась в себе, но в ее отшельничестве появились новые нотки: тревога, озабоченность, рассеянность. Казалось, будто стена, разделявшая сестер, наконец рухнула, но только обнаружилось, что за ней пустота. В следующий приезд Гарри она держалась настолько холодно, что он был вынужден несколько раз спросить у Корделии, не совершил ли он чего-то, что могло обидеть Беатрис. Корделии оставалось лишь заверить его в том, что поводов для беспокойства нет; а то, что ей подсказывала интуиция, она предпочитала хранить в тайне, тем более от него.

Беатрис пребывала в меланхолии в течение нескольких недель, а между тем приближалось лето, и приезды Гарри на уикенд вошли в привычку. В самом начале июня Беатрис отправилась в Лондон, где она собиралась провести несколько дней в Бейсуотере со своей подругой Клаудией. По возвращении в Ашборн она сразу же объявила дяде и Корделии (тетя Уна уже легла спать) о своем решении пойти на курсы машинописи с тем, чтобы потом зарабатывать себе на жизнь в Лондоне.