Преодоление (сборник) - Александр Дьяченко

– Зачем ты их кормишь?

Я удивился:

– Что в этом плохого?

А он засмеялся:

– Не надо поощрять ублюдков. Хочешь, я покажу тебе, что они на самом деле из себя представляют? – И, не дожидаясь моего согласия, подозвал двух неразлучных дружков Вовчика и Юрку Жабинского, которого все у нас называли Жабой.

Оба мальчика не блистали успехами в учебе, зато по натуре своей были очень добрыми. Вовчик не пропускал ни одной кошки, чтобы ее не погладить, вечно таскался с котятами, а Жаба почему-то предпочитал собак. Несмотря на такую, казалось бы, непримиримую противоположность в области интересов, ребята дружили. И еще, они постоянно были голодными и хотели есть. Почему они были голодными? Не знаю, я тогда об этом не задумывался, но подкармливал их частенько.

Игорь достал из сумки жареный пирожок с повидлом, они у нас в школьной столовке продавались по пятачку. Ребята стоят и ждут, не зря же их Гоша позвал, может, угостит. Мой друг откусил от пахучего пирожка и зажевал, закатывая глаза от удовольствия, так как это сегодня делают в рекламе. Пацаны ждут, может, хоть откусить даст, но нет, Игорек все съел и сказал:

– Вкусный был пирожок. Жаба, а ты хочешь пирожок?

– Да, Гоша, хочу.

– Ладно, только его нужно заработать, плюнь Вовчику в морду, и я дам тебе пятачок.

Жаба вопросительно посмотрел на друга, и тот после недолгого размышления согласно кивнул головой. Жаба плюнул, друзья получили монетку, и побежали в столовку. Через минуту они возвращались в класс, с удовольствием поедая один пирожок на двоих.

Игорь дождался, когда пирожок закончится, и снова предложил:

– А еще хотите?

Те согласно закивали головами, готовые в этот момент плюнуть в кого угодно. Игорек засмеялся и потребовал, чтобы уже Вовчик плюнул Жабе в лицо. После этого Игорь повернулся ко мне:

– Запомни, Шура, все люди делятся на тех, кто позволяет плевать себе в лицо, и на тех, кто не позволяет. И первых всегда больше, чем вторых, и потому не корми их за просто так.

Я хорошо запомнил урок. Хотя и был тогда наивным комсомольцем, верящим в нового совершенного человека из совершенного общества. Потому и сегодня не перестаю удивляться моему другу, он будто провидел наше будущее, заглядывая на десятилетия вперед.

Марина была из тех, кто позволял плевать себе в лицо, но сама была неспособна на ответный плевок. А все потому, что жалела всех. Сперва жалела брошеных котят, а потом жалела мужчин, которые врали ей про одиночество и про любовь. Замуж она вышла рано, за человека лет на двенадцать старше себя с большой залысиной и кучей вредных привычек. Но ей было все равно за кого выходить, лишь бы поскорее уйти из дома. Худенькая долговязая девчонка, она не привлекала к себе мужское внимание, до тех пор, пока не родила девочку. Став матерью, она будто распрямилась, ее худоба, а вместе с ней и угловатость, исчезли раз и навсегда. Гадкий утенок превратился в прекрасного лебедя.

Так бывает, ну кто обращает внимание на девчонок, с которыми учится в одном классе? Даже расставаясь, на выпускном вечере, ты их все так же привычно игнорируешь. До тех пор пока не встретишь случайно лет через несколько после окончания школы. И когда идущая тебе навстречу прекрасная незнакомка, приветливо сделав ручкой, скажет:

– О, Шурик, я так рада тебя видеть, познакомься, это мой друг. Вадик, мы учились с Шуриком в одном классе.

А потом ты будешь во все глаза смотреть ей вслед, пока не поймешь, что это та самая Наташка Иванова, что целых пять лет сидела за партой перед тобою, и все эти годы ты упирался глазами в эту, тогда еще детскую спинку, но так ничего в ней и не разглядел. И в тот момент станешь жалеть о том, что один, и некому похвастать, что эта красавица училась с тобой в одном классе.

Маринин муж спивался и старился, а она хорошела все больше, и все больше расцветала в ней потребность любить. Есть такие люди, которым мало забот о собственных детях, их заботят и чужие, чужие проблемы и чужая боль. Она умела любить незаметно и ненавязчиво, но от этого людям было только комфортнее. Ненавязчивая любовь не требует ответного благодарного чувства. И ее все любили, и те, с кем она работала поваром в ресторане, и учителя ее дочери, потому что, почитай, только она одна и соглашалась работать в родительском комитете, пропадая вечерами в школе, а летом еще и парты успевала красить. Еще она умела с помощью каких-то мелочей превратить обычное застолье в радость. Потому ее постоянно просили прийти и украсить стол, и она никогда не отказывала. Ей нравилось, когда люди улыбались.

Она научилась любить и делилась теплом со всеми, сама же оставаясь глубоко несчастной с нереализованным запасом нежных женских чувств к тому единственному, которого, еще не встретив, любила уже многие-многие годы. Любой мужской взгляд, задержавшийся на ней дольше обычного, заставлял сжиматься ее сердце. А вдруг это он, тот самый принц, о котором она подспудно все еще продолжала мечтать.

Жить в доме с хроническим алкоголиком очень трудно, а уж когда он начинает пускать в ход кулаки, то и вовсе невозможно. Наконец наступил момент, когда даже ее бездонное терпение лопнуло, и она ушла. Ей принадлежал старый деревенский домик, бабушкино наследство, ему уже было лет сто, в нем они с дочерью и поселились. Может, из-за всех этих треволнений Марина и заболела. Так оно в основном и бывает, все больше мы болеем из-за душевной неустроенности, обид и от чувства, что ты нелюбим и никому, по большому счету, не нужен.

Тогда она и пришла в наш храм. Через год Марине стало легче, и она надумала ехать работать в столицу. Повару с ее опытом не составило большого труда найти хорошее место. Но я помню, как наша староста уговаривала Мариночку:

– Оставайся здесь, на месте, не уходи от храма, в нем твоя жизнь.

Но Марина все больше беспокоилась о будущем дочери, больно уж ей не хотелось, чтобы та повторила ее путь.

Мы не смогли настоять, и Марина уехала. Поначалу она старалась вырываться к нам. Ее приход превращался в событие, щедрая душа, она угощала нас разными московскими деликатесами. Приходя, обнималась со всеми, она действительно нас любила. Потом приезжать стала все реже и реже, оно и понятно, из Москвы особо не наездишься. А потом до нас стали доходить слухи, что Марина сошлась с каким-то мужчиной и живет с ним в столице, но с кем, этого мы не знали.

Через несколько месяцев она приехала:

– Батюшка, так вышло, живу теперь с молодым человеком. Он младше меня на пятнадцать лет. Вся изначальная инициатива происходила от него, я, было, сопротивлялась на сколько хватило сил, но потом уступила. Пригрозил, что если прогоню, вскроет себе вены. Батюшка, он бы действительно вскрыл. Сейчас мы живем втроем, а такое ощущение, что теперь у меня двое детей сын и дочь.

Денис, так звали ее молодого друга, настаивал на том, чтобы официально зарегистрировать их брак, но Марина возражала, она не сказала ему, что смертельно больна.

– Мариночка, ты его любишь?

– Да, и все больше и больше он становится смыслом моей жизни. Меня так еще никто и никогда не любил.

– А ты задумывалась, что будет с вашим браком, лет этак через десять?

– Десять лет, батюшка, это очень щедро. Я же все понимаю, и что решилась на грех, тоже понимаю, а грешить мне никак нельзя. Моя любовь, это что-то типа русской рулетки. Но это так прекрасно, когда ты нужна кому-то не как повар, или дизайнер, а просто как любимая женщина. Когда о тебе кто-то заботится, переживает, приносит цветы. Прости меня, я не хочу думать о будущем, и стану жить настоящим. Ты только не забывай, молись обо мне, пожалуйста.

Больше она не появлялась.

Прошло три года, периодически я пытался что-нибудь разузнать про Марину, но не получалось. Говорили, что их видели в наших местах, они приезжали в свой домик, но меня она явно избегала. Я знал, что она жива и, наверное, счастлива, и мне этого было довольно. Наши общинники, помня ее доброту, жалели ее и молились о ней.

Однажды вечером, это был понедельник, раздался звонок. Беру трубку, Маринин голос:

– Батюшка, это я.

– Ну наконец, объявилась, нашлась-таки бабушкина пропажа. Слушаю тебя, чем порадуешь?

Она помолчала, потом продолжила:

– Нам нужно обязательно встретиться. Я была в онкодиспансере, мне сказали: «Мы посылали тебе пять приглашений на операцию, а ты всякий раз отказывалась, а сейчас уже мы отказываемся от тебя». Мне осталось жить несколько дней, я приехала к тебе и прошу: подготовь меня.

Договорившись о встрече, положил трубку и в этот момент все во мне взорвалось. Я бегал туда-сюда по комнате, ругался и кричал:

– Нет, когда им хорошо, они могут уехать, махнуть на тебя рукой, годами не появляться, не давать о себе знать! И пожалуйста! И на здоровье, живите как хотите! Но и умирайте тогда где-нибудь там, на стороне, зачем ко мне приезжать, зачем мне душу рвать?! Я же не из камня. Не хочу видеть, как ты умираешь, не хочу.