Псевдонимы русского зарубежья. Материалы и исследования - Сборник статей

В тексте «Верного Иакова» доминирующий мотив – шутка, издевательство над всем. Комический эффект создается, в частности, посредством метапоэтических реплик, например замечаний по поводу того, что в речи другого персонажа не соблюдается размер или отсутствует синтаксис.

В начальной сцене метапоэтическая заметка принадлежит служанке Зелфе, которая комментирует похвальные стихи к Лии, только что спетые Иаковом:

ЗЕЛФА (со вздохом): Нет. Этот мальчик решительно не знает женского сердца.

ИАКОВ: Как так?

ЗЕЛФА: А так так. Ведь то, что она премилая – это ей самой хорошо известно. И о том, что она недурно сложена, тоже знает весь свет.

ИАКОВ: То есть как это весь свет?

ЗЕЛФА: Не пугайся: это только образное выражение (целое вместо части)… (С. 6)

Во второй сцене появляется Исав. По библейскому преданию, близнецы Ревекки Исав и Иаков должны были стать родоначальниками двух народов, «причем народ, который произойдет от старшего из братьев [т. е. Исава], будет подвластен потомкам младшего»[590]; младший Иаков с помощью матери обманывает отца Исаака, чтобы получить его благословение первенца (Быт. 27: 1–29). В Библии Исав представлен как «человек искусный в звероловстве, человек полей», а Иаков – как «человек кроткий, живущий в шатрах» (Быт. 25: 27–29). В пьесе Ярхо Исав является грубым и некультурным пастухом, который, как только узнает своего брата, сразу «рычит» от ярости из-за давнего обмана:

ИСАВ: А-а, тысяча чертей и столько же собачьих детей! Вот я нашел тебя, жалкий трутень, мешок обманов, житница плутен! Теперь отольется тебе сторицей за все твои штучки с чечевицей и за то, что ты сделал из меня изгоя, и за то, и за это, и за многое другое. Я тебе пропущу язык сквозь желудок, жалкий ублюдок.

ИАКОВ (про себя): Все мы евреи, и Бог – наш отец! (к Исаву) Помилосердствуй, брат. Ведь мы в чужом месте. (Садится на жертвенник.)

ИСАВ (не слушая его, рычит): Сойди с алтаря, и я тебя вздую. Ты погубил мою жизнь молодую. Вот теперь я пришел, чтобы невесту найти; а ты тут опять на моем пути. Нет, нет, и нет. И двадцать раз нет. Пусть из меня соорудят винегрет, если я тебе, шелопаю, ушей не околупаю.

ИАКОВ (с мольбой складывает руки): Исав, брат мой. Заклинаю тебя сернами и полевыми ланями: избей меня, искровяни меня, как говядину, но ради всего святого не говори стихами. Ты же совсем не соблюдаешь размера.

ИСАВ: Соблюдаю я размер или не соблюдаю, до этого дела нет всякому негодяю. И, вообще, я разговариваю как хочу, а тебя я все-таки исколочу. Сойди только с алтаря.

ИАКОВ: Как бы не так. Но скажи, Исав, какими судьбами? Поистине я был бы рад тебя видеть, если бы ты сразу не начинал с грубостей. Что привело тебя в Харран?

ИСАВ: Видишь ли, нас учит святая вера, что Господь сказал (не соблюдая размера): «Нехорошо быть человеку одному; дай, создам ему жену». И вот я пришел спросить у Лавана, нет ли у него чего для моего каравана… И говорят, что есть…

ИАКОВ (про себя):…Да не про вашу честь. Тьфу, заразил, проклятый. (С. 19)

С этого момента мотив «несоблюдения размера» во всех его смыслах будет отличительной чертой Исава, и он сам его повторяет в своих репликах. В третьей сцене он «скрывается» со служанкой «в тьму» (С. 31), и когда они опять появляются («оба чрезвычайно смущены»), она говорит ему:

ЗЕЛФА (теребя передник): Так выходит, что ты не Иаков?

ИСАВ (в большом замешательстве): Нет, я не Иаков… Но я с ним совсем одинаков… Я только не соблюдаю размера.

ЗЕЛФА: Я уж это заметила. И в данном случае это, пожалуй, к лучшему. (С. 32)

Еще один пример. Лаван уговаривает Рахиль, ожидавшую венчания вечером, что она должна ждать мужа в поле:

РАХИЛЬ: Правда, папашка, что венчаться надо заочно?

ЛАВАН: Разумеется, Раечка. Подумай только: что может быть стыднее для девицы, чем присутствовать при собственном бракосочетании?

РАХИЛЬ: А ты не обманываешь?

ЛАВАН: Ты не веришь мне, священнику, по чину Мельхиседекову?

РАХИЛЬ: Пусть будет по Мельхиседекову. Но чтобы после обряда он пришел ко мне.

ЛАВАН: Ай, ай. Что она говорит, бесстыдница. Даже неловко слушать такие слова. (Подбирает полы и убегает.) (С. 24)

Затем приходит довольный Иаков, воспевающий будущие прелести «рая» первой ночной встречи с женой. Рахиль, наоборот, совсем не довольна «заочным» венчанием и, она думает, что сам Иаков в этом виноват, и говорит:

РАХИЛЬ: Да, да. Я знаю, что говорю. Это из-за тебя я стала злая, грубая, побила Валлу, поссорилась с милой, доброй Лией… Я сказала ей, что она толстая; а она – милая, хорошая, душка, самая лучшайшая, какая есть на свете. Да. А я – гадкая, гадкая, гадкая, и никто не знает, что я – хорошая. (Плачет.) Да, да. И никогда не узнают, потому что чем сердишься, тем хуже, потому что мне стыдно, что я такая, и тогда я еще больше. Вот.

ИАКОВ: Спаси и помилуй! Что за синтаксис у этой женщины! (С. 26)

Бессвязность речи Рахили становится (как для Исава – двусмысленно-фривольный мотив несоблюденного размера) ее типической чертой вплоть до последней сцены:

РАХИЛЬ: Лиечка…Я не сама… Ну вот свадьба… я была в поле… а потом он… ну вот, в шатре… а теперь они все… (горько плачет).

ЛАВАН: Ничего не разберу. О, женщина, ведь во всем этом у тебя нет ни одного сказуемого.

ЛИЯ: Оставьте ее, папаша. Разве вы не видите, что здесь как раз сказуемое – несказуемо? (С. 33)

Религиозность в пьесе «Верный Иаков» является мишенью автора, а мотив «размера» сопровождает и тему «богов». В первой сцене входит Лаван «с горстью кедровых орехов»:

ИАКОВ: Что это у вас в горсти, папаша?

ЛАВАН: Это жертвоприношение, друг мой, вот для этого бога. (Указывает на крохотного идола на алтаре.)

ИАКОВ: Но, папаша, неужели вы не могли бы ради такого знаменательного дня несколько увеличить рацион вашего божка?

ЛАВАН: Куда же ему больше? Он и сам-то невелик, сердешный.

ИАКОВ: Какой же вам от него прок, от такого?

ЛАВАН: Твой небось лучше?

ИАКОВ: Эй, поберегись!

ЛАВАН: Чего ты скипидаришься? Кто с тобой спорит. Я и сам чту бога Авраама и Исаака. Велик сей бог, да не про нас писан.

ИАКОВ: Не про нас?

ЛАВАН: А то как же. (Поет:) (С. 11–12)

Следуют почти три страницы со стихами, в которых Лаван объясняет свое понимание религиозности: «А с сим худородным / Божком старомодным / Я множу и множу / Стада и доход. / Не быть мне голодным: / В счету ежегодном / Всегда подытожу / Я прибыль за год. / Не будь же столь прыток / И с идолом строг: / Чем больше твой бог, / Тем больше убыток» (С. 12).

В конце первой сцены Иаков, оставшись один, произносит монолог в стихах, где выражает свое намерение разоблачить обман Лавана и доказать первенство «своего Бога»:

ИАКОВ […]

Пусть Лаваны утешаются грошами,Пусть на золоте их хватит паралик.Я ж несметными моими барышамиДокажу, что бог Израиля велик.

(Ударяет жезлом в землю.) (С. 14)

Победа или поражение в деле свадьбы становится как бы и религиозным утверждением. Подчеркнутая ирония автора пьесы, с другой стороны, выражается и в междометиях, например когда Иаков узнает голос своего брата:

ИАКОВ: Ой, ой. Голос – голос осла. Шаги – шаги Бегемота. Это – брат мой Исав. Ой, ой. Помяни, Господи, царя… ну скажем, Амрафела и всю кротость его… (Бежит к жертвеннику и припадает к нему.) О, дух Авеля. Ты уже сделал такую карьеру. Не дай мне пойти по пути твоему. (С. 18)

Если в пьесе «Вид из нашего окошка» представлены три мира – ангелов, демонов и людей, то во второй пьесе Ярхо изображен только мир людей, а разница между персонажами зачастую обозначается особенным регистром их речи, хотя все говорят стихами. О грубости Исава говорилось выше. Служанки, например, когда встречаются первый раз, так обращаются друг к другу:

ВАЛЛА: Эй, ты! Куда тащишь эти вещи?

ЗЕЛФА: Не твое дело, помесь козы с черепахой.

ВАЛЛА: Чего ты лаешься, как бешеная псица.

ЗЕЛФА: Я передразниваю твою мать, падаль. (С. 7)

Дальше подобные ласковые слова повторяются в стихотворной перебранке служанок с одинаковым зачином «Заткни свою глотку»:

ВАЛЛА: Заткни свою глотку. Ужели со мноюРавняться вздумала ты?Страшилище, полное желтого гнояИ гаже, чем все скоты.ЗЕЛФА: Заткни свою глотку, ослица. Ты тюкиТаскать на спине должна.Во чреве твоем развелись гадюкиИ папа их – Сатана. (С. 9)

Следуют еще три таких четверостишия.

Описание персонажей дано в этой пьесе не в ремарках автора, как в первой, а в репликах самих действующих лиц. Рахиль и Лия представлены их служанками, каждая из которых хочет прославить свою хозяйку как лучшую жену для Иакова:

ВАЛЛА: О Зелфа, голубушка, что в ней хорошего?И в чем ее прелесть, скажи?Ведь это какое-то адское крошевоИз чванства, жеманства и лжи.Нет, сколь ни нелепа дебелая Лия,Рахиль отвратительней древнего Змия.[…]Рахиль, между нами, совсем кривобокая,К тому же худа, как коза.[…]

ЗЕЛФА: О, Валла, – цветочек, иль Лии не вижу я,Толста, как пять тысяч свиней.Что толку, что полная, белая, рыжая,Коль живости нету у ней?Нет, как бы и где бы о ней ни судили,Она не годится в подметки Рахили.

ВАЛЛА: О, Зелфа, красотка, за живость Рахилину,Не дам я двух дохлых утят.Недаром глаза у нее, как у филина,Вот так на мужчин и глядят.Нет, что бы враги ни твердили про Лию,Рахиль не уступит предвечному Змию. (С. 7–8)

Словесная дуэль служанок, чтобы показать первенство своей хозяйки, имеет шутливо-примирительный конец: